‒ Сейчас полегчает, ‒ и, посмотрев на плачущую Катю, спрятав улыбку в уголках губ, добавила, – жить будет. Остеохондроз, нерв защемился, от него не умирают. На пару-тройку дней заберу его в амбулаторию. Пусть полежит, полечу, ‒ она призадумалась. ‒ На носилки мы его не сможем положить… Готовьте одеяло да зовите соседей, покрепче которые. Под сто килограмм муженёк, наверное, будет.
Вскоре пришли соседские мужики. Переложили Алексея на одеяло и осторожно понесли его на край села.
Стемнело. В хатах зажглись первые огоньки. Село готовилось ко сну. Во дворах слышались вздохи животных, грубые окрики хозяев, гремели задвижки различных запоров. Улица опустела. Только у одной хаты беседовали припозднившиеся соседки.
‒ Глянь, Петровна! Лёньку Тетерятника на одеяле понесли, ‒ зашептала одна, внимательно вглядываясь вслед идущей процессии.
‒ Не может быть! Он же молодой, ‒ удивилась другая.
‒ И молодые нонче помирают. Жизнь кака сейчас!
‒ Ой-ё-ёй! Жалко-то как! Помер значить…
А наутро всё село уже знало, что Алексей Тетерятников умер. Управившись с делами сельчане, как подобает в таких случаях, собрались на площадке у магазина. Стоящие кучкой женщины, сплетничали. Чуть поодаль курили мужчины, искоса поглядывая на жён, обсуждали нынешнюю жизнь.
‒ Вот, живёшь, суетишься, а потом ‒ бац и нет тебя! ‒ вздохнул Федька Косой.
‒ Не говори, Федька, ‒ вступил в разговор Семён Решетников, мужчина серьёзный и немногословный. ‒ Всё чего-то нам мало, не хватает, жилы рвём. А кому наше добро нужно?! Дети в город уехали, у них там другая жизнь. Приезжают редко, да и внуков почти не видим, ‒ он сокрушённо покачал головой. ‒ Вот и Алексей, видно, тоже надорвался. Трудолюбивый мужик был. Для семьи жил, всё в дом тащил. Что они теперь, горемычные, без него делать-то будут…
‒ Всё хапаем, ‒ добавил кто-то из толпы. ‒ А нам-то и надо два метра земли.
‒ Бога забыли! Законы его попрали, жить малым разучились, ‒ тут уже присоединилась к разговору Татьяна, Федькина жена, женщина богомольная и тихая. ‒ А раньше люди добрее были, миром жили и друг другу во всем помогали. Последним куском делились.
‒ И то правда. А нам сейчас машины подавай, да чтоб круче, чем у соседа! А дом – двухэтажный, да под красной крышей и чтоб кричал всем видом о богатстве хозяина. Бахвальство одно! Обмельчал народ. Ох, обмельчал! ‒ покачала головой Серафима Петровна, учительница начальных классов. ‒ Доброты да человечности в нас мало осталось. Все за богатством погнались да за вольготной жизнью…
‒ Смотрите, Катька идёт! – толкнула Петровну Танька Пегова. ‒ Видно, в город собралась, гроб заказывать.
‒ Вот беда, так беда! ‒ вздохнула Петровна. Как жить-то теперь будет?! Ведь он у неё добытчик был, непьющий и зарабатывал много.
‒ Как сыр в масле каталась, ‒ добавила Ришетничиха. ‒ Теперь лямку потянет!
‒ Да она смазливая, замуж быстро выскочит, ‒ съехидничала Ганька.
В это время Алексей Тетерятников уговаривал доктора:
‒ Александра Михайловна, отпусти домой. Мне полегчало, а уколы жена сделает. Она умеет. Что мне здесь лежать?! Дома-то лучше. Как говорится и родные стены помогают.
‒ Может, ещё денёк побудешь? Электрофорез сделаем. Понаблюдаю, а то повернешься неуклюже, и опять придётся мужикам тебя на одеяле нести.
‒ Нет, я домой! Жена перепуганная, наверное, переживает, плачет. Вы на листочке напишите, какие лекарства нужны. Обещаю, что лежать буду, – и добавил:
‒ Уж Катюха за этим проследит. Спуску не даст!
‒ А дойдешь? Сейчас сторожа позову, чтоб проводил.
‒ Не надо, я сам как-нибудь доберусь.
Опираясь на палку, подаренную докторшей, прихрамывая, он отправился домой.
Алексей шёл по улице, радуясь тёплому майскому утру, яркой первой зелени, цветущим одуванчикам и жизни, которую так любил. Поравнявшись с магазином, увидел сельчан: «Видимо ждут, когда хлеб привезу», ‒ решил он.
‒ Доброе утро, поселяне! – радостно поздоровался Алексей.
На лицах многих появились и тут же застыли гримасы страха и удивления.
‒ Свят, свят, свят! – прошептала Петровна, спрятавшись за спину соседки.
‒ Гляди, живой! – воскликнул Федька Косой.
‒ Живой, конечно! И помирать не собираюсь, ‒ улыбнулся Алексей.
‒ Тьфу, бабы, языки ваши поганые! Пообрубать бы их! – в сердцах выругался Решетник.
‒ Лёшка, живой! А мы тут тебя чуть не похоронили! – не растерялась Ганька. – Говорят, на одеяле тебя несли, вот собрались и судачим.