– И стучите на артистов балета в КГБ, – заметил Аркадий.
– Не я, так их друзья настучали бы. У вас же там с ясельного возраста друг на друга доносят и называют это бдительностью. У всех рыльце в Лушку. Прелестно! Впрочем, это цена, которую с меня потребовали…
– У вас не рыльце в пушку, у вас руки в крови.
– Ах, оставьте, мы же за столом!
– Ну так объясните мне, почему ваше ФБР позволяет вам, убийце, осведомителю КГБ, разгуливать на свободе и посиживать в ресторанах?
– Сами сообразите, вы же как-никак следователь, и прекрасный.
– Вы – осведомитель ФБР! – Аркадия вдруг осенило. – Двойной осведомитель, если существует такой термин.
– Я не сомневался, что вы это поймете! – Осборн дружески улыбнулся ему. – Я же не дурак, чтобы помогать КГБ и не помогать ФБР. И в конце концов, я просто сообщаю разные сплетни, зная, что именно их интересует. И там и там. Только бюро они даже нужнее. Гувер до того боялся скомпрометировать себя ошибкой, что в последние десять лет жизни практически махнул рукой на русских. У вас был свой человек в центральной картотеке ФБР, а Гувер не посмел устроить там чистку – боялся, что тайное станет явным. Я же принципиально сотрудничаю только с нью-йоркским отделением бюро: ведь, как и в любой другой фирме, тут работают их лучшие люди – и они так трогательно ищут моего общества! А почему бы и нет? Я же не мясник какой-нибудь из мафии и не прошу денег. Наоборот, они знают, что всегда могут рассчитывать на меня, случись у них какие-нибудь денежные затруднения. А их жены отоваривались у меня шубами по баснословно низкой цене.
Аркадий вспомнил рысью шубу Ямского и соболью шапку, которую навязывал ему Осборн. А перед американцем официант уже поставил семгу под укропным соусом. У Аркадия засосало под ложечкой.
– Вы совершенно уверены, что не хотите положить себе немножко? – осведомился Осборн. – Или хотя бы вина? Нет? А знаете, пятьдесят лет назад русские эмигранты сразу открывали здесь рестораны, и чего только там не подавали! От беф-строганова до кулебяки и заливной осетрины. А новые эмигранты не только готовить не умеют, но даже не знают, что такое вкусная еда. Коммунизм уничтожил русскую кухню. Вот это – непростительное преступление.
Осборн заказал кофе и взял с подъехавшей кондитерской тележки пирожное со взбитыми сливками.
– Не хотите? А ваш бывший прокурор, Андрей Ямской, сожрал бы всю тележку!
– Жадный был человек, – сказал Аркадий.
– Вот именно. – Это же все его работа. Я еще с самой войны платил ему за то за се – ну, знакомства там, мелкие услуги. Но он знал, что больше я в Советский Союз не приеду, и решил напоследок огрести побольше. Потому-то он и вывел вас на меня в бане. Едва мне казалось, что я от вас отделался, как он снова вас подзадоривал. Хотя этого, как оказалось, и не требовалось: вы ведь одержимый, как он мне вас и охарактеризовал. Талантливый был человек, но жадный.
Они выходят из ресторана, и Осборн ведет Аркадия в Центральный парк. Лимузин следует за ними. Кружат редкие снежинки, и Аркадий взвешивает мысль, не убьют ли его там. Он закуривает, чтобы заглушить голод.
– Эта мерзкая русская привычка нас с вами когда-нибудь доконает, – сказал Осборн, тоже закуривая. А вы знаете, почему он вас ненавидел?
– Кто?
– Да Ямской же!
– С какой стати ему было меня ненавидеть?
– А то дело с кассацией в Верховном суде. Генерал КГБ не затем стал прокурором Москвы, чтобы отстаивать права заключенных. У него, как у всякого, кто делает быструю карьеру, были враги, а благодаря вам они получили оружие против него. Вы ведь принудили покойника внести протест.
Да, правдоподобно, решил Аркадий, а Осборн вдруг сказал:
– Что может быть красивей деревьев в снегу! Я вообще люблю снег. И знаете почему? Потому что он прячет трупы.
– В парке Горького?
– О нет! Я вспомнил Ленинград. Впервые я приехал в Советский Союз юным идеалистом. Вроде Кервилла, если не хуже. Как я надрывался с поставками по ленд-лизу! Я же там представлял всю Америку и не хотел ударить лицом в грязь. Спал по четыре часа в сутки, брился и переодевался, только когда летел в Москву, чтобы пресмыкаться перед каким-нибудь секретарем Сталина, каким-нибудь пьяницей с маслянистым подбородком, чтобы он позволил мне вдобавок к грузовикам, которые мы старались доставить в Ленинград, провезти туда продовольствие и медикаменты. Блокада Ленинграда была одной из величайших битв, одним из поворотных моментов в истории человечества. Армия одного массового убийцы противостояла армии другого, а моя роль, роль американца, заключалась в том, чтобы продлить эту бойню как можно дольше. Погибло шестьсот тысяч ленинградцев, но город выстоял. Эта война шла за каждый дом, утром мы теряли улицу, а к вечеру вновь занимали. Или же занимали ее год спустя и находили всех прошлогод-