– Да, но четвертого февраля, а указали, что пропали они тридцать первого января.
– Так вы же следователь и должны знать, что о вещи вспоминаешь, только когда она тебе понадобится. Когда я их хватилась, то побежала на каток. Только поздно было.
– Но кто, по-вашему, мог их украсть? Вы кого-нибудь подозреваете?
– Я подозреваю… – Она сделала драматическую паузу. – Всех! Однако старшие следователи не занимаются кражами каких-то коньков. Что вам от меня надо?
Девушку, на которой были ваши коньки, убили. И с ней еще двоих.
– Но я-то тут при чем? И кстати, я училась на юрфаке. Если вы пришли меня арестовывать, то где милиционер?
Аркадий даже изумился, что спускает этой нелепой девице ее благоглупости. С другой стороны, он понимал, каково приходится иногородней студентке, выброшенной из университета: потеряет работу, потеряет московскую прописку и езжай, голубушка, домой. А этой ведь – в самую Сибирь.
– Если арестовывать не будете, то уходите, а? Только на прощание дайте еще сигаретку.
Аркадий отправляется к Левину. Они обсуждают, для чего убийце понадобилось идти на дополнительный риск и стрелять в рот своим уже мертвым жертвам. По настоянию Аркадия Левин исследует под микроскопом крохотные обломки резцов, извлеченные изо рта Рыжего.
– Я отправил протокол к тебе в прокуратуру, – говорил Левин, колдуя над микроскопом. – Подушечки пальцев срезаны ножницами. Лицевые ткани срезались не скальпелем – на кости остались глубокие царапины. Скорее всего, ножом. Охотничьим, и очень остро заточенным… Ну-ка, погляди!
Мельчайшая пыль на предметном стеклышке выглядела россыпью костяных камней, между которыми валялись розовые палочки.
– А это что?
– Гуттаперча. Ею был запломбирован корневой канал.
Ни у нас, ни в Европе гуттаперчей не пломбируют. Только в Америке.
У себя в кабинете Аркадий отстукивал на машинке:
"…Исследование зубов трупа ПГ-2 показало, что верхний правый резец был запломбирован методом, принятым в США, но не применяемым ни нашими, ни европейскими стоматологами…"
Поставив подпись и дату, Аркадий отнес рапорт в кабинет Ямского. Прокурора там не оказалось, и, положив рапорт на стол, он с облегчением отправился к себе.
Когда после обеда пришел Паша, Аркадий листал какой-то журнал. Паша поставил магнитофон на стул, сам сел на соседний и объявил;
– А я дело-то раскусил!
– Только дела больше никакого нет! – Аркадий рассказал ему о зубах.
– Американский шпион?
– Нам-то что, Пашенька? Уж теперь Приблуде не отвертеться.
– А наша работа псу под хвост? Эти мне из ГБ! Ждут, пока за них не сделаешь все!
– Какое же все? Даже личности убитых не установили.
– И платят им вдвое, – кипятился Паша. – И магазины у них свои, и стадионы. Вот скажите, чем они лучше меня? Почему я им не подошел? Ах, дедушка был князем! Будьте добры, предъявите родословную, чтоб пот и мозоли до десятого колена. Или владей десятком языков, не меньше!
– Ну, по части пота и мозолей тебе до Приблуды далековато, а что до языков, он, по-моему, одним обходится.
– Вот мне бы шанс, я бы и по-китайски, и по-французски, – захлебывался Паша.
– Так у тебя же немецкий!
– У всех немецкий. Нет, до чего типично! Ну прямо вся моя жизнь. Они теперь и этот зуб присвоят!
– Если начистоту, за эти два дня мы далеко не уехали… – Аркадий спохватился. – Да ладно! Что ты там раскусил? Выкладывай!
Паша только пожал плечами, но Аркадий понимал, что лучше средства успокоить его нет, и повторил свой вопрос.
– Я вот что подумал. – Паша сразу заговорил по-деловому. – Не мог же снег совсем приглушить выстрелы. Промучился я день с лоточницами и пошел потолковать с бабусей, которая крутит музыку для катка. Сидит она в такой клетушке у главного входа. Я ее спрашиваю: "Вы какие пластинки ставите?" А она говорит: "Для катка негромкие, лирические или там классику. Я ведь инвалид, в войну в артиллерии была, так шума с меня хватит". "А программа?" – говорю. "Программу – это ты, милок, на телевидении спрашивай. А у меня пластинки в стопке. Как все до конца проиграю, так, значит, и домой пора". И достает свои пластинки. А они у нее все пронумерованы. Я начинаю с конца. Стрельба-то наверняка уже перед закрытием была. Номер пятнадцатый – "Лебединое озеро". Беру четырнадцатый. И что бы вы думали? Чайковский. Увертюра "Тысяча восемьсот двенадцатый год"! Пушки гремят, колокола бухают. A-а, вот какая у тебя инвалидность, думаю. Заслонил рот пластинкой и спрашиваю: "А как у вас с громкостью?" Так она меня не услышала. Глухая старушка-то.