– Во лжи. Кому вы одолжили коньки?
– Я опаздываю на автобус!
Аркадий схватил ее за руку. Такую мягкую, теплую…
– Так скажите, кто такая Валерия.
– Да о чем вы? Кто, что… Я ничего не знаю. Как и вы!
Она вырвалась и убежала. Аркадий прошеп мимо остановки автобуса, где толпилось немало девушек. В сравнении с Ириной Асановой они были как капустные кочаны рядом с розой.
Аркадий отправляется в Министерство внешней торговли и рассказывает Евгению Менделю запутанную историю о том, как некий американский турист, "посещая деревню, где родился", в двухстах километрах под Москвой, скоропостижно скончался и какие злоключения пришлось претерпеть покойнику, потому что у МИДа не нашлось бланков на этот случай. Сначала в деревне его упихнули в домашний холодильник, где он из-за бюрократической волокиты пролежал полмесяца, после чего несчастные хозяева холодильника отвезли его в Москву и подбросили в вестибюль Минвнешторга. А бланков все нет. "Кое-кто высказал предположение, что их вообще не существует, и тут поднялась паника". Среди возможных выходов из ситуации – потерять труп, отвезти назад в деревню – предлагалось и "похоронить в парке Горького". В конце концов – обратились к Аркадию и Левину.
Евгений Мендель, сидевший в тот день в бане с Осборном и часто возникавший на осборновских пленках, ничего не знал ни о Джеймсе Кервилле, ни о трупах в парке Горького – пока он слушал эту байку, его безмятежная физиономия ни разу не омрачилась тревогой.
– Да что это еще за бланк такой? – спросил он.
– Сошлись на простом свидетельстве о смерти, и покойника забрал их атташе.
И все-таки Евгений испытывал тревогу. Нет, следователь, "вышедший из народа", его не смутил бы, но Аркадий принадлежал к магическому кругу детей московской номенклатуры, кругу спецшкол и общих знакомых и, значит, не мог быть просто следователем. Сам он сидит в большом кабинете высоко над Смоленской площадью, на столе – три телефона, на нем – английский костюм, рядом с ленинским профилем на лацкане серебряная ручка, на стене над ним красуется бронзовый соболь, эмблема "Союзпушнины", а этот старший следователь выглядит каким-то изгоем. Но при мысли, что может стоять за этим, над верхней губой у Евгения выступили бисеринки пота. Аркадий не замедлил воспользоваться тем, что его собеседник вдруг почему-то струсил. Он упомянул тесную дружбу их отцов, отдал должное ценной деятельности Менделя-старшего в тылу и намекнул, что старый хрен был все-таки из робкого десятка.
– Но его наградили за храбрость! – возмутился Евге-ний. – За подвиг под Ленинградом. У меня все документы есть, могу показать. Он с американцем – с тем самым, с которым ты на днях познакомился, бывают же совпадения! – вдвоем отбились от целого отряда немецких десантников. Троих фашистов уложили, остальных обратили в бегство.
– С Осборном? Американский торговец пушниной – и ленинградская блокада?
– Пушниной он потом занялся. Бизнесмен. Покупает у нас шкурку за четыреста долларов, а там загоняет за шестьсот. На то и капитализм. И он верный. вдруг Советского Союза, это давно доказано. Открыть тебе секрет?
– Конечно! – Аркадий ободряюще кивнул.
Евгению очень хотелось поскорее спровадить своего нежданного визитера, но только прежде заручиться его расположением
– Американский пушной рынок – в тисках международных сионистских кругов! – внушительно сказал он вполголоса. – К несчастью, долгое время в "Союзпушнине" кое-кто шел на поводу у этих кругов. Чтобы покончить с их засильем, мой отец предоставлял определенные льготы отдельным несионистам.
– И одним из этих несионистов оказался Осборн?
– Вот именно. Было это десять лет назад.
А как Осборн доказал, что он друг Советского Союза? Не считая его подвига под Ленинградом, конечно.
Видишь ли, я не имею права об этом рассказывать…
– Да уж чего там!
– Ну… Короче говоря, пару лет назад "Союзпушнина" и хозяева американских пушных ранчо – они их там называют "ранчо", как у ковбоев, – обменялись лучшими своими пушными зверьками – две американские норки за двух наших соболей. Прекрасные норки – они все еще дают приплод в одном из зверосовхозов. Соболи тоже были великолепные, но кастрированные, потому что вывозить из СССР соболей-производителей строжайше запрещено законом. Американцы озлились и задумали заслать в СССР человека, который украл бы пару-другую соболей в зверосовхозе и контрабандой вывез. Хорошо, что у нас нашелся друг, разоблачивший ухищрения своих соотечественников.
– Осборн?
Он самый. А мы в благодарность объявили сионистам, что с этих пор за Осборном закрепляется определенная квота на покупку соболей.