– Можешь не волноваться. Молодая, здоровая. От силы денек проболеет. – Левин протянул ему чашку с чаем. – Да, кстати, она уже не девица.
– О чем ты?
– А шрам у нее на щеке. Она уже побывала у них в руках.
Далее Левин сообщает Аркадию, что Ирина слепа на один глаз, так как ей несколько лет назад ввели аминазин в лицевую мышцу, что вызвало опухоль, и при операции был поврежден зрительный нерв.
Аркадий прошел в спальню. Руки и ноги Ирины судорожно подергивались во сне. Влажное полотенце, которое положил ей на лоб Левин, успело нагреться. Аркадий снова его намочил. Он стоял и смотрел на нее. Что им нужно? Они появились с самого начала: Приблуда, взламывающий ледяную корку на трупах в парке; Фет на допросе Голодкина; сплоховавшие убийцы в метро. Уж, наверное, у ее подъезда установлено дежурство и составлен список всех ее друзей. Не обнаружив ее ни в одной больнице, Приблуда может вспомнить патологоанатома Левина… Как только она очнется, ее надо увезти отсюда.
В четыре утра Аркадий объехал на машине квартал, проверяя, нет ли слежки, затем вернулся, натянул на Ирину платье, завернул ее в одеяло и снес в машину. В двух кварталах от своего дома он припарковался и пошел дальше пешком. Убедившись, что его квартира пуста, он загнал машину во двор, отнес Ирину к себе, уложил на кровать, раздел и укрыл левинским одеялом. Внезапно он обнаружил, что глаза Ирины открыты. Зрачки были расширены. У нее не хватало сил даже повернуть голову.
– Идиот! – сказала она.
Проспав четыре часа, Аркадий решает съездить на дачу к отцу, пока Ирина спит. Проехав сорок километров по Горьковскому шоссе, он сворачивает на проселок и через густой лес выезжает на берег Клязьмы, где в двухэтажном доме обитает его отец-генерал, всеми брошенный, если не считать вечно пьяной грязной старухи, не то сожительницы, не то второй жены. В столовой Аркадия встречает написанный маслом портрет Сталина. В библиотеке, где он находит отца, – два бюста, отлитые из снарядных стаканов: Сталина и самого генерала. На обитом красным фетром стенде висели ордена и медали, в том числе два ордена Ленина. Фетр давно запылился, пыль скопилась в складках дивизионного знамени, приколоченного к стене. "Приехал, значит", – сказал генерал. Он сплюнул на пол, не попав в керамическую посудину, почти до краев полную коричневой жижей. Разговор между отцом и сыном ведется в крайне вра ждебном тоне. Старик сначала не желает ответить Аркадию на его вопрос о военных подвигах Менделя, которого характеризует в от борных непечатных выражениях. (Ими, впрочем, густо нашпигована вся его речь.) Оказывается, генерал умирает от рака, но в больницу ложиться не желает. "Мне безразлично, где ты умрешь", – заявляет Аркадий.
– Вот именно. Я ведь всегда знал, зачем ты в прокуратуру устроился. Хотел приехать сюда вынюхивать со своими ищейками, все снова на свет извлечь! Как же все-таки погибла жена генерала Ренько – упала с лодки и утонула или тут убийство? А я вот умру, и тебе в жизни не докопаться!
– Так ведь я все знаю. Уже много лет. Это не твоих рук дело, но и вовсе не несчастный случай. Она сама… Жена героя покончила с собой.
– А если знал, что я тут ни при чем, чего же ни разу не навестил меня все эти годы?
– Будь ты способен понять, почему она это сделала, так понял бы, почему я не приезжал. Тайны тут никакой нет. Да и все это уже прошлое.
На некоторое время воцаряется молчание. Аркадий размышляет о жизни и смерти, генерал собирается с силами и внезапно начинает говорить.
– Мендель был моим однокурсником по Фрунзенке, и мы оба командовали танковыми частями на переднем крае, когда Сталин сказал: "Ни шагу назад!" Я понимал, что немцы растянут линию, тут-то и проникать. Мои донесения по рации из их тыла будоражили всех. Сталин лично слушал каждую ночь в своем бункере. Газетные сообщения подписывали: "Генерал Ренько, где-то в тылу противника". Немцы ума приложить не могли, что еще за Ренько такой. У них были списки всего нашего офицерского состава, да я-то в нем полковником значился. Это Сталин меня произвел, я даже и сам не знал. Но новое имя сбивало немцев с толку, подрывало уверенность. А что поднялось, когда я прорвался в Москву и сам Сталин меня встречал! И прямо во фронтовом обмундировании поехал с ним на «Маяковскую» и стоял рядом с ним, когда он произносил свою величайшую речь, остановившую фашистское нашествие, пусть они и продолжали обстреливать Москву… А через четыре дня мне дали собственную дивизию, красногвардейскую, – это мы первые вошли в Берлин. С именем Сталина… – Он протянул руку, чтобы не дать Аркадию встать и уйти. – Я такое имя произношу, а ты приходишь сюда, ищейка несчастная, и спрашиваешь о каком-то трусе, который всю войну в чемодане прятался. Про Менделя ему расскажи!