— Сейчас я уйду, еще один вопрос. Вы ездили к врачу на машине?
— Нет, я ездил туда и обратно на метро. У меня тоже есть к вам один вопрос: каковы ваши планы по отношению ко мне? Речь идет только о том, чтобы я имел возможность как можно дольше работать без помех. Это понятно, не так ли? — Он просил.
Застегивая плащ, который давил на него так, словно превратился в свинцовый панцирь, Грегори вдохнул воздух, еще раз ощутив слабый запах подвалов.
— Мои планы? Пока что у меня их нет. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что я не высказал никаких подозрений или обвинений и даже не упомянул о них ни единым словом.
Кивнув, Грегори вышел в темную переднюю. В полумраке он различил бледное пятно женского лица, которое тотчас исчезло. Дверь захлопнулась. Он разыскал выход и, спускаясь вниз, еще раз проверил время на светящемся циферблате наручных часов. Из подъезда он, вместо того чтобы выйти на улицу, направился в противоположную сторону, во двор, где стоял длинный серый автомобиль. Он медленно обошел вокруг, сумев разглядеть его в слабом свете, падавшем из окон дома. Машина была темной, с запертыми дверцами, только зеркальные отражения окон дома передвигались хороводом уменьшенных огоньков на никелированном бампере в такт шагам Грегори. Он потрогал капот, тот был холодным. Однако это ни о чем не говорило; до радиатора же было трудно добраться. Ему пришлось сильно нагнуться, чтобы просунуть руку в глубь широкой щели, окруженной хромированными оковками, наподобие толстых губ некоего подводного исполина. Он вздрогнул и выпрямился, услышав легкий стук. В окне второго этажа стоял Скисс. Он подумал, что ему нет надобности продолжать обследовать машину, поскольку Скисс своим поведением подтвердил его подозрения. Одновременно он почувствовал неприятное замешательство, словно его уличили в чем-то недостойном, и это чувство усилилось, когда он, внимательно следя за Скиссом, заметил, что тот вовсе не смотрит во двор. Он стоял в открытом окне, потом медленно, неловко сел на подоконник, подтянув колени, и склонил голову на руку усталым жестом. Эта поза до такой степени не соответствовала представлениям Грегори о Скиссе, что он попятился на носках под прикрытие густой тени и наступил на какой-то кусок жести, который разогнулся под его ногами со страшным шумом. Скисс посмотрел вниз. Грегори стоял неподвижно, мокрый от испарины, злой, не зная, что предпринять. Он не был уверен, что его видно из окна, но Скисс продолжал глядеть вниз, и, хотя Грегори не видел ни его глаз, ни его лица, он все отчетливее ощущал на себе его презрительный взгляд.
Не смея даже и думать о дальнейшем осмотре машины, он опустил голову, сгорбился и с позором удалился.
Но прежде, чем Грегори успел спуститься в метро, он остыл настолько, что почувствовал себя способным оценить нелепое происшествие во дворе — нелепое настолько, что оно вывело его из равновесия. Ибо Грегори был почти уверен, что видел машину Скисса на исходе дня в городе. Кто сидел за рулем, он тогда не заметил, но успел узнать характерную вмятину на заднем бампере, след какого-то давнего столкновения. Тогда он, занятый собственными мыслями, не придал значения этой встрече. Она приобрела интерес, когда Скисс заявил, что ездил к врачу на метро, а машиной не пользовался. Ведь открытие, что Скисс лгал, само по себе не очень существенное, позволило бы ему (он ясно это чувствовал) преодолеть угрызения совести и почтение, какое он испытывал к ученому. Более того, оно разрушило бы атмосферу сочувствия, охватившего его во время неудачного визита. Тем не менее и сейчас он не знал ничего, достоверность его послеполуденных наблюдений по-прежнему была отмечена злополучным "почти", которое лишало эти наблюдения всякой ценности. Он мог утешиться только тем, что обнаружил несоответствие между уверениями Скисса, стремящегося от него избавиться под предлогом крайней занятости, и его бессмысленным сидением на окне. Он, однако, слишком хорошо помнил позу Скисса, бессилие его фигуры, наклон головы, устало опиравшейся на оконную раму. А что, если эту усталость вызвал только их словесный поединок? Что, если из-за своего глупого рыцарства Грегори не сумел воспользоваться минутной слабостью противника и спасовал секундой ранее, чем прозвучали решающие слова?
Донельзя распалив себя этими мыслями, Грегори в бессильной злобе мечтал теперь только о том, чтобы вернуться и подытожить "данные" в своем толстом блокноте.
Когда он выходил из метро, было около одиннадцати. Сразу же у поворота, за которым находился дом семейства Феншоу, в нише стены постоянно обретался, поджидая прохожих, слепой нищий с огромной облезлой дворнягой у ног. У него была губная гармошка, в которую он дул только при чьем-нибудь приближении, даже не пробуя делать вид, что играет — он просто сигналил. Старость этого человека угадывалась скорей по его одежде, нежели по физиономии, покрытой растительностью неопределенного цвета. Возвращаясь домой поздно ночью или уходя на рассвете, Грегори встречал его всегда на том же месте, как вечный укор совести. Нищий принадлежал уличному пейзажу наравне с эркерами старой стены, между которыми он сидел. Грегори и в голову не пришло бы, что, молчаливо мирясь с его присутствием, он совершает должностной проступок. Он был полицейским, а, согласно полицейским инструкциям, нищенство воспрещалось.