— Господин инспектор, — неожиданно сказал он, — если бы вы выбрали кого-нибудь другого, а не меня, возможно, сегодня виновник был бы уже в камере. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Возможно. Продолжайте!
— Продолжать? В моем учебнике по физике, в абзаце об оптических обманах, имелся рисунок: белая ваза на черном фоне или два черных человеческих профиля на белом фоне. Можно было различить только то или другое, и я, будучи мальчишкой, думал, что настоящим должно быть лишь одно из этих изображений, а я просто пока не знаю, какое именно. Разве это не смешно, господин инспектор? Вы помните нашу беседу в этой комнате о порядке? О естественном порядке вещей. Такой порядок, как вы тогда сказали, можно имитировать.
— Нет, это говорили вы!
— Я? Возможно. А если это не так? Если имитировать нечего? Если мир — это не рассыпанная перед нами головоломка, а всего лишь бульон, в котором в хаотическом беспорядке плавают некие куски, иногда слипающиеся случайно в нечто целое? Если все, что существует, фрагментарно, недоношено, ущербно, события имеют только конец без начала или только середину, только начало или конец, мы же продолжаем классифицировать, вылавливать и реконструировать, пока не узрим в полном виде любовь, измену, поражение, хотя на самом деле мы существуем только частично, неполно. Наши лица, наши судьбы формируются статистикой, мы случайный результат броуновского движения, люди — это незавершенные наброски, случайно запечатленные проекты. Совершенство, полнота, завершенность — это редкое исключение, возникающее только потому, что всего неслыханно, невообразимо много! Грандиозность мира, неисчислимое его многообразие служит автоматическим регулятором будничного обыкновения, благодаря этому заполняются мнимые пробелы и бреши, мысль ради собственного спасения находит и объединяет разрозненные фрагменты. Религия, философия — это клей, с их помощью мы постоянно складываем и собираем расползающиеся в статистике остатки, чтобы придать им смысл, как колокол нашей славы, чтобы они прозвучали одним-единственным голосом? А между тем это всего лишь бульон… Математическая гармония мира — это наша попытка заговорить пирамиду хаоса. Во все стороны выпирают куски жизни, опрокидывая те значения, которые мы приняли как единственно верные, а мы не хотим, не желаем это замечать! Пока что существует только статистика. Человек разумный — это статистический человек. Родится ли ребенок красивым или уродом? Доставит ли ему музыка наслаждение? Не заболеет ли он раком? Все это определяется игрой в кости. Статистика стоит на пороге нашего зачатия, она вытягивает жребий конгломерата генов, творящих наши тела, она разыгрывает и нашу смерть. Встречу с женщиной, которую я полюблю, продолжительность моей жизни — все это решит нормальный статистический распорядок, а следовательно, возможно, решит и то, обрету ли я бессмертие. Может быть, статистика становится чьей-то участью наугад, посредством случая, только время от времени, как красота или уродство? А так как процессы развиваются неоднозначно и отчаяние, красота, радость, уродство — дело рук статистики, то статистикой отмечено и наше познание, существует только слепая игра случая, извечное составление случайных формул. Бесчисленное количество вещей смеется над нашей любовью к Гармонии. Ищите и обрящете, в конце концов всегда обрящете, если только будете достаточно рьяно искать; ведь статистика не исключает ничего, делает все возможным, только менее или более правдоподобным. История же — это реализация броуновских движений, статистический танец частиц, которые не перестают грезить об ином, бренном мире…
— Может, и Бог возникает лишь время от времени? — подал негромкую реплику Шеппард. Подавшись вперед, он отрешенно слушал то, что Грегори с таким трудом выдавливал из себя, не смея на него взглянуть.
— Возможно, — равнодушно ответил Грегори. — А паузы его отсутствия весьма продолжительны, вы знаете?
Он встал, подошел к стене и невидящими глазами принялся всматриваться в какую-то фотографию.
— Возможно, и мы… — начал он и замялся. — И мы возникаем только время от времени. Подчас мы просто исчезаем, растворяемся, а потом внезапной судорогой, внезапным усилием, соединяя на минуту распадающееся вместилище памяти… на день становимся собой…
Он замолк, а минуту спустя произнес другим тоном:
— Простите. Я договорился сам не знаю до чего. Может быть… хватит на сегодня. Я, пожалуй, пойду.
— У вас нет времени?
Грегори остановился. Он удивленно смотрел на Шеппарда.