— Если бы я мог вам что-либо советовать, — заметил Шеппард, — то просил бы вас отказаться от библейских аналогий, ибо это ни к чему не приведет. Можно было себе такое позволить в начале следствия, когда некоторая пикантность, обострившая проблему, была полезна… но теперь, в заключительной фазе следствия…
— Вы так считаете? — тихо спросил Грегори.
— Да. Ибо я надеюсь, я убежден, что вы не захотите остаться вопиющим в пустыне…
— Итак, что я должен делать? — спросил Грегори с несколько показным рвением. Он вытянулся, глядя на старого человека, который поднялся с кресла.
— Мы должны обсудить планы на будущее. На ближайшее будущее. Жду вас в Скотленд-Ярде завтра утром.
— Как в прошлый раз, в десять? — В голосе Грегори звучала скрытая ирония.
— Да. Вы придете? — будто невзначай спросил Шеппард. Они стояли и смотрели друг на друга. Губы Грегори дрогнули, но он ничего не сказал. Шагнул к дверям. Он уже повернулся спиною к Шеппарду и взялся за ручку, но все еще чувствовал на себе его невозмутимый, спокойный взгляд. И, уже открывая дверь, бросил через плечо:
— Я приду!
Перевод с польского Сергея Ларина
Мы допускаем возможность некоей неудовлетворенности читателей, не обнаруживших, дочитав роман до конца, истинной развязки, которая распутала бы узлы туго закрученного сюжета, державшего их на протяжении повествования в неослабевающем напряжении. В самом деле, не мог ведь умный и талантливый автор просто-напросто сыграть с нами в итоге шутку, сочинив нечто вроде псевдодетектива? И как же в конце концов расшифровывается эта история о непонятных случаях квазивоскресения покойников, о бравом инспекторе Грегори, не верящем в чудеса, и подозрительном статистике Скиссе, которому приходят в голову нетривиальные аналогии и теории?
Ответов, на наш взгляд, может быть несколько. Можно, скажем, трактовать этот роман как своеобразную попытку полемики с самим жанром классического детектива. Допустим, что автор задался целью продемонстрировать читателю самый механизм возбуждения интереса к фабуле: он помещает героев в таинственно-мглисто-туманную атмосферу ночного Лондона, ведет его по скверно освещенным улицам, переулкам, дворам и интерьерам, заставляет настораживаться от загадочных звуков, шорохов и скрипов, наблюдать кошмарные сцены перемещения покойников. А потом оставляет один на один с неразрешенной загадкой, словно говоря ему: цель — ничто, движение — все.
Правда, в таком случае поединок с жанром оканчивается не в пользу экспериментатора: показать устройство инструмента еще не значит воспользоваться им по назначению. Ни один футбольный болельщик не откажется смотреть матч только потому, что ему показали, как надувают футбольный мяч.
Другим объяснением могло бы служить желание автора привить читателю вкус к парадоксальному прочтению характеров персонажей и их конфликта. При таком подходе окажется, что наш бравый, честный, неутомимый Грегори; с которым каждый любитель детектива мгновенно идентифицирует самого себя, — всего-навсего недалекий партнер гениального ученого Скисса (вроде доктора Ватсона при Шерлоке Холмсе), а задача автора заключалась в том, чтобы продемонстрировать извечное противостояние приземленно-агрессивного обыденного сознания и трагически-непостижимого научного мышления.
Но, может быть, дело и не в этом. Может быть, автор и не думал писать криминальный роман. А просто еще тогда, в 1959 году, воспользовался его атрибутикой, как оболочкой, упаковкой, капсулой, в которую поместил (и заставил нас проглотить) драгоценную, спасительную для человечества идею о необходимости примирения здравого смысла и гениального откровения. Нам даже кажется, что в этом примирении Станислав Лем видит непременное условие выживания человечества в эпоху атомной и экологической угрозы.
Так, может, стоило закручивать тугую спираль псевдокриминального романа, чтобы, раскрутившись, она выстрелила в читателя одной-единственной мыслью: "Договоренность любой ценой".
Эдуард Лимонов
Коньяк "НАПОЛЕОН"
Моисей Бородатых выполнил свое обещание. В августе 1979 года я стал корректором в "Русском деле". Однако знакомым я гордо сообщил, что работаю журналистом. Мне хотелось, чтобы дела мои выглядели лучше, чем они были. "Журналист" звучало благороднее, чем "корректор".
По утрам Елена лишь на мгновение открывала глаза, чтобы тотчас их закрыть. Я покидал душную спальню, зажигал свет в ванной, наскоро умывался, брился (обычно порезав подбородок) и облачался в серый костюм, белую рубашку и широкий галстук. Костюм и несколько галстуков я привез из России. За полгода жизни в Соединенных Штатах я сумел приобрести себе лишь туфли из пластика за 4 доллара 99 центов. Несколько минут я с удовольствием лицезрел журналиста Лимонова в ванном зеркале на фоне клеенки. Клеенка в мелкие, синие с фиолетинкой цветочки свисала с потолка и позволяла принимать душ, стоя на полу в ванной. Затем журналист, вполне удовлетворенный отражением журналиста, уходил в кухню, где в полной безнаказанности действовали на местности орды тараканов.