В очередной раз в жизни я играл новую роль. Соорудив моментальную яичницу и усевшись за кухонный стол, я с упоением начал перечитывать статью, написанную мной накануне вечером. Статью я намеревался показать "боссу". Будучи в душе актером и романтиком, я, конечно же, немедленно стал называть Моисея "боссом". "Босс" платил мне за статью 20 долларов. Я утешал себя тем, что первый литературный гонорар Набокова в Америке был пять долларов.
Перед уходом, уже с ключами в руке, я вернулся поглядеть на Елену. Она спала, перекатившись к шкафу с одеждой. На матрасиках, которые днем служили нам диваном, а ночью раскладывались в постель. Голова Елены была обмотана простыней, и жена моя, приоткрыв рот, дышала в щель. Поборов желание поцеловать жену — я боялся ее разбудить: разбуженная, она превращалась в фурию, — я сладко улыбнулся и, отступая, осторожно вышел.
Написав "сладко улыбнулся", я подумал, что, кажется, сморозил не то. Как бы там ни было, на лице моем отразилось умиление созданием, лежавшим на матрасиках: рот открыт, два передних кроликовых зуба обнажены… Уже тогда создание гнуснейшим образом грешило и не заслуживало умиления, но, боже мой, разве мы умиляемся добродетели? Мы умиляемся черт знает чему, но не добродетели. При слове "добродетель" я представляю себе длинноносую, желтокожую уродину-жердь в форме Армии Спасения. Шляпка, колокольчик и банка со щелью для пожертвований… Щель для пожертвований по ассоциации могла бы завести меня очень далеко, читатель, но отправимся, оставив спящую Елену, вслед за журналистом на работу по открыточным местам Нью-Йорка, мимо самого подножия "Эмпайр", при взгляде на который свалится шляпа и захрустит шея…
Мы были бедны, и я экономил: вышел с Лексингтон-авеню на широкую, с двусторонним движением Тридцать четвертую и похилял пешком на Вест-Сайд. Газета "Русское дело" в дополнение ко всем ее романтически-экзотическим качествам (русская газета в Нью-Йорке!!!) помещалась на Пятьдесят шестой улице у самого Бродвея. Ты, читатель, сидя в Москве, Вологде, Новосибирске, Париже, Антонии или Курбевуа-сюр-Сен, представляешь себе Бродвей битком набитым опереточными гангстерами, девушками в стиле Мерилин Монро, подозрительными китайцами, звездами шоу-бизнеса, да? На деле ни хрена интересного на пересечении Пятьдесят шестой и Бродвея не было. Захолустная улочка, как в маленьком украинском городке, — растрескавшийся асфальт, толстый слой пыли вдоль обочин… Нью-Йорк вообще умеет удивительно быстро распадаться и, если его запустить, как это и было в период большой депрессии 1974–1977 годов, превращается в скопище мелких провинциальных польско-украинско-еврейских местечек.
Я протопал по Тридцать четвертой до Больших универмагов, парадизов для бедных, куда в этот ранний час муравьиной лавиной вливались служащие, и свернул по Бродвею на север. Оставалось пересечь двадцать две улицы. Я взглянул на часы на башне "Мэйси" и заторопился.
Следует сказать, что лишь обременительный комплекс неполноценности заставлял эмигрантскую газету начинать работу в такую рань. Ее сотрудники могли преспокойно нежиться в постелях по крайней мере до полудня. Дело в том, что новости газета перепечатывала из нью-йоркских газет, просто переводя их на русский язык. Любая новость всегда была несвежей, опаздывала к русскому читателю не меньше чем на сутки, так что два-три часа дела не меняли. К тому же большинство подписчиков "Русского дела" получали газету второй или третьей американской почтовой скоростью. Так что опоздание на пару дней было обычным явлением.
На углу Пятьдесят четвертой и Бродвея располагался базар готового платья, где можно было купить массу дерьма за мизерное количество долларов и даже центов. Когда я простучал мимо него подошвами, базар уже разметал свои лотки и выкатывал вешалки с брюками, пиджаками и платьями. Наша газета была родной сестрой этого базара. Мы продавали несвежие, устаревшие новости, базар — сделанную черт знает из какой химической гадости одежду. (В августе в жару эти изделия вдруг стали издавать подозрительно острый бензинно-керосинный запах, и мне казалось, что, если температура повысится еще на пяток градусов, они растают и стекут с вешалок, оставив после себя лишь вонючие лужи на асфальте.) Я вспомнил, как в Советском Союзе в шестидесятые годы вдруг стали модными синтетические вещи. Весело и дружно советское население стало платить бешеные деньги за рубашки, моментально тающие в том месте, куда попала искра от сигареты, предпочитая их добротным хлопковым советским одеяниям. Много позднее от жены мультимиллионера я узнал, что мультимиллионеры носят на себе исключительно хлопок и шерсть. Советский массовый человек, дурак, как и все массовые, не пожелал одеваться, как мультимиллионер, но предпочел нацепить на себя негритянскую бедность. Человечество вообще удивительно легко подчиняется общим глупым маниям, а здравый смысл посещает толпы раз в столетие.