— Хэлло, бойз! — воскликнул Сева, довольный тем, что кучи, остановившие нашу работу, будут наконец ликвидированы.
— Фак ёр сэлф… (грязное ругательство, англ.), — тихо ответил кудлатый.
Я расслышал, что он пробурчал. И Сева расслышал. И понял. Но сделал вид, что не расслышал и не понял. Кудлатому Сева явно не нравился. И кудлатый не собирался этого скрывать. Ему не нравилась или Севина большая, начавшая лысеть голова, или Севины очки московского интеллигента, или его добродушное усатое лицо, или же его уменьшившееся в размерах после перехода с "Забарс" на супермаркет, но все еще заметное брюшко. Или кудлатому не нравилось все это вместе.
Они швырнули в мусор свои дряхлые пластиковые баки и стали неряшливо наполнять их. Пыль поднялась до потолка, и Сева с грустью поглядел на только что окрашенную им белую раму окна. Краска не успела высохнуть. Севе не терпелось иметь лофт. Сева спешил скорее начать работать фотографом.
Кудлатый вместе с уменьшенным двойником Коровы, взяв за ручки полный бак, ушли, привычно, но с натугой передвигая ноги. Сева обратился к улыбающемуся черному с лопатой (двое из пятерых были черными):
— А где ваш босс? Его что, не будет?
— Зачем тебе босс? — Черный с удовольствием оставил лопату. И улыбнулся еще шире. Черные всегда улыбаются, даже когда им невесело или когда вынимают нож. — Босс занят в другом истеблишмент… (учреждение, англ.) Есть сын босса.
— Худой блонд?
— Ага…
Они не спешили. Старались в основном двое черных. Волосы их побелели от пыли. Белые постоянно куда-то отлучались. Сева сказал мне по-русски, что для черной работы черных и взяли в организацию. Я согласился с ним, предположение показалось мне разумным.
Когда весь сыпучий мусор был убран, кудлатый пнул ногой каждый из останков швейных машин, сплюнул на них и прошел к окну. Там стояли мы с Севой. Сева со стаканчиком кофе. Кудлатый распахнул окно, высунулся и резко свистнул. Сидевший в кабине шофер взглянул вверх, на окно, согласно кивнул и отозвался душераздирающим звуком сотни автокатастроф, нечто вроде скрежещущей бетономешалки стало медленно поворачиваться внутри чудовищного танка.
— Вы думаете, она, — Сева, перегнувшись в окне, указал на чудовище, — перемелет металл? — И Сева заглянул в лицо кудлатого снизу вверх.
Кудлатый вынул из-за уха сигарету. Узловатыми пальцами он размял ее и возвратил за ухо.
— Она все перемелет, — сказал он, глядя на Севу. — Тебя, если надо, перемелет.
И кудлатый отошел.
В очках Севы Зеленича, бывшего фотографа "Литературной газеты", я увидел ужас. Стекла очков вдруг запотели, Сева быстро спрятал свой ужас. Он направился к единственной чистой поверхности в лофте — к старому раскройному столу — выписывать чек.
Вывоз мусора, как и было заранее договорено, обошелся Севе относительно недорого. Другие компании взяли бы с него дороже.
Юлиан Семенов
СИНДРОМ ГУЧКОВА (Версия-V)
Из Берлина Гучков воротился в Париж еще более осунувшимся, поседевшим, ощущая себя глубоким старцем, хотя не так давно сравнялось шестьдесят; женщины говорят — это не возраст". Впервые он почувствовал, что стареет, в девятьсот пятом, в ту именно ночь, когда японцы гнали его — в колонне русских пленных — к лагерю, что соорудили неподалеку от Мукдена. Он тогда вслушивался в голоса конвоиров, в их быстрый говор, поражался тому, как часто они смеялись и сколь уважительны были друг к другу, и сознание того, что пленные были чуть не на голову выше тех, кто гнал их за колючую проволоку, воспоминание о реляциях дальневосточного наместника про то, что "япошата будут разгромлены за неделю, решись они на высадку в Маньчжурии", словно невидимая тяжесть давили на плечи, рождая ощущение бессильной старости, которая и есть безвозвратность.
…Он ничуть не удивился тому, что в свое время так потрясло берлинскую эмиграцию: захват красными Владивостока был трагическим, но закономерным финалом освободительного белого движения. На тех певцов из лагеря шовинистов, что надрывались в излюбленных вайнштюбе, чайных и кафе, предрекая скорый взрыв русского народного духа, который сметет нечисть ленинистов-троцкистов с лица земли, смотрел с нескрываемо-горестным презрением; они платили ему тем же — ведь именно он, Александр Иванович Гучков, создатель партии "октябристов", глава ее ЦК, друг Витте и Столыпина, приехал в царскую ставку, чтобы понудить государя отречься от престола.