6760
Сколько же мне лет?
Отец говорит, что много, говорит, я уже взрослый. Не такой, чтобы жениться, а такой, чтобы знать, откуда берется хлеб в нашем доме.
Отец прав, я взрослый. Я знаю, откуда берется хлеб, и я сам догадался, что он бывает разный. Ароматный пористый, тот, что печет мать. Он самый лучший, самый сытный. Он пахнет ранней осенью, уставшей травой, от него тянет прогретыми солнцем камнями и стрекотом тысяч насекомых в альпийских лугах. Такого хлеба всегда мало.
Еще есть хлеб, который пекут в поселке на продажу. Его немного, он тоже сытный, но аромат его приглушен руками пусть и добрыми, но чужими для меня.
А еще бывает хлеб в пакетах из далеких огромных магазинов в больших городах. У него вообще нет ни вкуса, ни запаха, от него веет холодом больших машин, в которых его перевозят. Хотя, кажется, что в него будто сахар кладут, мать говорит, что и кладут. Такой хлеб, как леденец, окунешь в молоко, а потом пьешь - высасываешь, точно губку, а на языке приторная сладость. Это обман. Сладким досыта не наешься.
Я же взрослый, я многое знаю.
У меня будет место моего отца, со временем я заменю его. У меня будет хлеб и дом. У меня будет жена. И я даже знаю, кто она. Из соседнего поселка. Отцу не жаль заплатить. Она красивая.
Отец много работает. И я знаю, что надо много работать. Тогда и будет хлеб.
Я помогаю матери со скотом. Коровы и лошади, птица и огород требуют внимания и заботы. Езжу на старом Жигуленке к отцу на пасеку за медом. Присматриваю за мамой и братьями. За домом.
А иногда я надеваю чистую футболку с человеком, пинающим мяч, и стою за прилавком, продавая рассыпанный по пакетам сбор трав и специй, разлитый по стеклянным банкам мед.
Наш мед хорош!
Тягучая янтарная жидкость будто живая, будто дышит - переливается на солнце.
Не кормит наших пчел отец сахарной водой. Ведь это обман. Такое можно делать разве что для поддержания молодой пчелы или из-за очень плохой погоды. А так... Высоко поднимается его пасека - старый выхоленный УРАЛ с прицепом - телегой, в котором переезжают с места на место разноцветные ячейки-ульи. Отец знает, в каком улье какие пчелы, одни ленивы и далеко лететь не хотят, другие работают на износ. Как люди. Одни рук не опустят, другие ног не поднимут. Но хлеба и те и другие хотят.
Место наше торговое не особо людное.
Но отца многие знают и ценят его мед. Приезжают издалека сюда, к ларьку, или даже в горы ползут на больших джипах.
Но есть и те, кто слетает с перевала на маленьких разноцветных машинках или больших автобусах, тормозят возле нашего ларька, кривятся, видя яркую бирку на банке, говорят, что горный мед - это ерунда, самый лучший Башкирский или из средней полосы, что травы горные не дают того, что зелень на Севере. И мед наш просто пустышка. Отец ничего не отвечает таким, и я ничего не отвечаю. Те, кто знает силу цветка в горах, мед берут, не спрашивая цену. Они знают, как сильно важна вода и продолжение рода для альпийских трав. Как они всех себя, всю силу, что дают им горы, вкладывают в сладкий нектар, призывая пчелу.
Да, я взрослый. Я много умею. Отец и мать гордятся мной. Они любят меня. У меня есть дом. Мать готовит вкусную еду и покупает мне хорошую одежду. Отец учит меня всему и даже подарил мне телефон пару лет назад, я могу смотреть много полезного в Интернете. Иногда даже чем-то удивляя отца и мать. Я умный. Я выживу, если попаду в снежный буран, смогу починить шестерку и помочь отцу с ремонтом УРАЛА, я могу сготовить обед, сделать укол, угадать болезнь у скота.
Я уже взрослый.
Вот только... Сегодня с перевала спустилась красная машина. Из-за руля вышла женщина, а потом показались мужчина и маленькая девочка.
Номер машины и светлая кожа, не тронутая загаром - очередные приезжие, которые сейчас поохают возле банок с медом, поперекидываются взглядами и уедут в направлении города, где мед даже дороже, и не сравнится с нашим.
Однако, женщина, подойдя к прилавку, кажется, на ценник вовсе не обратила внимания, зато спросила про темный кориандровый мед и горный, какие они - нынешнего года или прошлого. Я ответил, что кориандр прошлого.
Сквозь прозрачные стенки банки это и так видно, как Всевышнему наша земля, но женщина спросила прямо, и я прямо ответил.
Она попросила три банки горного меда, только привезенного с пасеки. Порывшись в сумке, тяжело вздохнула, что без сдачи нет, и протянула мне оранжевую купюру, на которой красовались пятерка и три нуля.
Может до этого мне везло: обычно люди, заметив под навесом табличку с номером телефона отца, потыкав в экран уже своего телефона, показывали мне цветной чек, забирали пакет и уходили.
А те, кто покупал за наличку, долго отсчитывали, рылись в карманах, чтобы набрать без сдачи. Всевидящий миловал, отец ни разу не ругал меня за то, что я ему что-то не донес.