— Мои помыслы чисты, как взгляд Всевышнего.
— Не богохульствуй, — сурово сказал председатель. — Отвечай, что ты делал в Сиа–Шене?
— Я хотел посмотреть на новые земли. Сельва там еще более непроходимая и дикая, чем у нас… Нет ничего удивительного, что я заблудился.
— Что ж, возможно, на то была воля Всевышнего. Продолжай.
— На третий день скитаний я угодил в болото, и только чудо помогло мне выбраться из него. Слава Всевышнему, я остался жив, но мое оружие утонуло. Я не мог охотиться и три недели питался только травами и ягодами. Силы покидали меня. И вот когда я уже был готов предстать перед Всевышним, неизвестные люди, оказавшиеся отшельниками из Сакеанита, случайно наткнулись на меня и привели к себе в храм.
Мужчина умолк…
— Хорошо. А теперь расскажи, что ты знаешь о чуждом учению Всевышнего богопротивной ереси жрецов Сакеанита.
— Это не ересь, — робко возразил Жюс. — Они называют это иначе. Они называют это искусством слияния человеческого духа с природой.
— Отвечай на вопрос, раб!
Грохот катящихся камней снова обрушился на стоящую в центре зала фигуру. Мужчина испуганно втянул голову в плечи и заговорил — быстро и бессвязно.
— Это трудно описать… Прости, Всевышний, мое ничтожество… Они называют это те… Нет, чекутанариа… Да, чекутанариа.
— Чекутанариа, — задумчиво проговорил председатель. — Странно. Я думал, синахское наречие навсегда умерло в Сиа–Деме…
— В переводе это означает «говорящий тополь», ваша честь. Очевидна бессмысленность этого словосочетания, — перебил второй заседатель председателя и осекся под его тяжелым взглядом.
— Вы выбрали не самое подходящее время, чтобы блистать эрудицией, Зеф, — сухо заметил председатель и снова вперил взгляд в Жюса. — Продолжай.
— Они не считают это словосочетание бессмысленным.
— Вот как! — ехидно произнес председатель.
Мужчина поежился.
— Они действительно верят в магическую силу этих слов, ваша честь. Пусть заберет меня к себе Всевышний, если в этом утверждении есть хоть капля неправды.
— Продолжай.
— Они говорят, что открыли секрет, позволяющий говорить с природой.
— Это ложь! — вскричал председатель. — Природа создана Всевышним. Она не может говорить. Она лишь глина в руках Создателя.
— Они говорят, что нашли способ, — упрямо повторил Жюс.
— Продолжай.
Жюс вдруг выпрямился, расправил плечи и бросил отчаянно дерзкий взгляд на председателя.
— Я сам видел, вернее, слушал такие разговоры не раз. Они очень часто показывали мне, как это делается. Странным образом затягивая гласные звуки в словах, они говорят с природой, постукивая при этом деревянными палочками об очищенный ствол тополя и извлекая из непонятных мне предметов всевозможные звуки. О нет, это невозможно описать.
Жюс умолк. Он словно бы погрузился в воспоминания, и его глаза стали отрешенными.
— Ересь глубоко въелась в тебя, — задумчиво проговорил председатель, вглядываясь в лицо Жюса и пытаясь разгадать его сокровенные мысли. — Иди и жди решения старейшин, раб. Увести свидетеля.
Снова отчаянно заскрипели створки дверей. Когда они закрылись за синариями и траппером, председатель, чеканя каждое слово, медленно произнес:
— Храм в Сиа–Шене должен умереть.
* * *
«…Я трудно выхожу… О, Господи, как же трудно я выхожу! Смена системы координат — насильственная ли, спонтанная, неважно, — вызывает во мне боль во много раз более мучительную, чем физическое воздействие. В такие минуты я ненавижу весь мир и себя в том числе; мне хочется кричать и плакать, говорить какие‑то слова, пусть бессмысленные, не имеющие ни малейшего значения, ведь это всего лишь инстинктивное стремление к разрядке загнавшего себя в тупик кусочка аморфного вещества, каковым я являюсь, но — о, Боже! — язык и горло мои немеют, разбухают, наливаются свинцовой тяжестью, глаза остаются сухими, и, несмотря на все старания, я не могу выдавить из себя даже самой маленькой слезинки. Возможно, причина этих страданий — скрытое внутри меня и непонятное мне самому необходимое условие или, как будет угодно, неотъемлемая черта моего существования, как бы этакое качество личности, такое, как, скажем, цвет глаз или тембр голоса, данные от рождения. Мне страшно, но я готов в это поверить. А что мне еще остается делать? Сколько я себя помню, всегда были и слезы, и мольбы. Правда, не было бессилия, тупого, пожирающего мое глубинное естество бессилия, оно пришло гораздо позже, в зрелые годы, когда исчезла надежда изменить сложившееся силою рока положение вещей, но тревогу, неясное беспокойство, название которому — клеймо прокаженного, я ощущал постоянно, как дамоклов меч, что, самое страшное, даже не висящий надо мной, а медленно, очень медленно вонзающийся в живую плоть. О, Боже! За что мне такие муки? В чем моя вина? Почему я не могу как все люди сохранять стабильно равновесное существование? Откуда берутся эти силы, толкающие меня в пропасть, во мрак, в пустоту? Я не хочу…»