Виктор остановился, посмотрел озадачено на замысловатые мотки ржавой проволоки, перегородившие дорогу, потом перевел взгляд на небо, где неторопливо догорал багровый закат Мэя, и снова стал разглядывать проволоку. Проклятье! Не хватает только запутаться тут, как в паутине. Придется в обход. Он принялся озираться, выглядывая какую‑нибудь подворотню, чтобы проходными дворами миновать злополучное препятствие на проспекте (возвращаться к оставленному десять минут назад перекрестку и выискивать параллельную улицу не было желания), но тут весьма противно запищала рация и у правого глаза зажегся красный индикатор. Виктор торопливо надавил большим пальцем на одну из кнопок, ряд которых располагался на левой части груди комбинезона, и произнес с деланным безразличием:
— Виктор Локтев, слушаю.
В душе он, конечно, был рад этой возможности поболтать с дежурным оператором, услышать человеческий голос, но так как явных причин для беспокойства пока что не наблюдалось, не было и особой необходимости попусту нервировать сотрудников станции.
— Как деда, Виктор?
— Это ты, Грэхем?
— Он самый. Как настроение?
— Порядок. Есть что‑нибудь новенькое?
— Ничего особенного. Пятнадцать минут назад вернулись группы Шнитке и Реузова… По–моему, этот день тоже коту под хвост… А что скажешь ты?
— К сожалению, так же не могу тебя порадовать. Город мертв, как астероид, и нем, как могила… Кажется, мы зашли в тупик окончательно.
— Полностью с тобой согласен. Жаль только, что Аартон не хочет этого понимать.
— А что слышно от Смагина?
— Возвращается.
— И?..
— Что «и»? Злой, как собака. Целый день он копался на военном полигоне в Акеанарите. Загнал всех — и себя, и ребят. И все без толку.
— М–да… Если уж Смагин начинает нервничать, то что можно ожидать от таких слабаков, как я?
— Ну да, ну да. Тоже мне, слабачек… Твои нервы, как стальные канаты…
— Ага, поиздевайся, поиздевайся!
Грэхем хихикнул.
— Ну, ладно, если у тебя больше…
— Постой. Ты бы это… поставил что‑нибудь из арсенала конца двадцатого.
— Что ты? — испуганно сказал Грэхем. — А если Аартон нагрянет?
— Не нагрянет, — успокоил Виктор. — У него время отдыха по расписанию.
— Все равно не могу. Работа есть работа. А что это ты вдруг?
— Да так… Тишина здесь какая‑то… убийственная. На нервы действует.
— Говорили же тебе, возьми Элвиса.
Виктор промолчал.
— Ладно, — сказал Грэхем, сдаваясь, — но только три минуты. Не больше. Аартон — такая бестия… Да, кстати, старик, ты бы работал с камерой получше, а то тут у меня на мониторах ни хрена не разобрать.
Виктор машинально поднял руку и коснулся закрепленного в верхней части шлема видеообъектива.
— Хорошо, — ворчливо сказал он, — но только объясни мне для начала, что значит в твоем понимании работать получше с камерой?
— Головой почаще вращай из стороны в сторону. И не дергай. Плавнее, плавнее, понятно?
— Угу.
В наушниках что‑то щелкнуло, послышался шорох фонограммы, потом раздались вступительные аккорды одной из композиций группы «Битлз», и зазвучал голос несравненного Мика Джагера…
— Стоп! — сказал тут Вадим, прерывая чтение. — С чего это я взял, что Мик Джагер был вокалистом в «Битлз»? Ну и ну! Кажется, мои мозги начинают работать с перебоями. Раньше такие курбеты не замечались. Глядишь, еще день–два, и начну Бетховена Александром Македонским называть. С ума, что ли, схожу?..
Не глядя, Вадим взял ручку, повертел ее между пальцев.
— Ну и пусть! — с тихой яростью произнес он. — Пусть! Вы думаете, это меня остановит?! Да ни фига! Никакая сила меня сейчас не остановит! К чертовой матери все эти расслабляющие сомнения! К дьяволу, в ад, в преисподнюю! Лучше сойти с ума, чем изо дня в день, из года в год осознавать собственное ничтожество…
Он замолчал, прислушиваясь с мрачным и сладострастным удовлетворением к тому, как тихая ярость, клокочущая в его груди, начинает, словно тяжелый кипящий свинец, растекаться по артериям и венам, распирать изнутри тело, будто бы готовясь взорвать его, заполнять каждую клетку, заставляя пылать лицо, а сердце — биться в бешеном ритме.