Вадим зачеркнул последние три слова, оставив «неожиданно», и задумался.
— Нет, — сказал он через минуту, хищно улыбнувшись. — Он не услышал. Он ощутил его. Он ощутил этот тяжкий и далекий, как сумеречные звезды, вздох. Он ощутил его каждой жилкой, каждой клеткой своего тела. Как человек, внезапно оказавшийся лицом к лицу с чем‑то чудовищно ужасным, с чем‑то таким, что даже в самых кошмарных снах не может присниться… Вот как все было…
Вадим так явственно представил себе вздох, раздавшийся в далеком мертвом городе на далекой мертвой планете, что ему вдруг на мгновение почудилось, будто бы этот вздох прозвучал за стеной, в соседней комнате. Ему стало не по себе. Он поежился, оглянулся на приоткрытую дверь, прислушался. Где‑то, очевидно в ванной, капала вода, под столом тихонько тикал забытый будильник. Пожимая плечами, Вадим встал и вышел в коридор. С каким‑то отстраненным от этого мира сознанием он осмотрел свои грязные ботинки, стоявшие у входной двери, затем прошел в ванную, в кухню, в туалет и в зал. Везде было пусто, и везде, где были окна, он машинально трогал шпингалеты. Вернувшись в коридор, он точно также проверил дверной замок.
— Кажется, ты начинаешь нервничать, — пробормотал он с иронией, усаживаясь за стол. — Но сие отрадно наблюдать. Это признак того, что ты работаешь. — Вадим хихикнул. — Итак, продолжим.
«…что‑то необъятное и бестелесное, словно тугой резкий ветер, стремительно пронеслось над площадью, могучей воздушной волной как бы прогоняя и надоедливый звон инструментов, и жуткое буханье, куда‑то далеко, к темнеющим на противоположном конце площади домам. Но это, Виктор мог поклясться, не был ветер. И это не была воздушная волна. Скорее, что‑то отдаленно похожее на вой или вздох, далекий и неясный, как эти звезды над головой…»
И снова Вадим явственно представил себе этот вздох, и снова ему почудилось, будто бы он прозвучал в соседней комнате. Неприятное ощущение дискомфорта усилилось. Словно бы какие‑то грубые пальцы пробежались по его нервным струнам, вызывая тоскливое расслабляющее беспокойство и заставляя кожу покрываться мурашками. Он до боли стиснул ручку, прошипел сквозь зубы что‑то вроде «кыш, кыш–ш» и стал писать дальше.
«Что же это? Что же это?» — беспрерывно повторял про себя Виктор, вглядываясь то в залитые желто–чахоточным светом Сомеона силуэты домов, то в громоздящиеся то тут, то там барханы мусора, то в небо, усыпанное холодными колючими звездами. Он уже успел убедиться, что не было тут никакого ветра. Было что‑то другое, что‑то непонятное и дикое. А ветра нет, не было. Не было, потому что поднятая Виктором пыль продолжала медленно — слой за слоем — оседать на камни, и если бы был ветер, он бы непременно унес ее, эту пыль, унес куда‑нибудь в сторону, а взамен поднял новую… И ощущение тревоги не проходило, наоборот, усиливалось с каждой секундой, и в ушах снова гремело мучительное буханье. А он все раздумывал, нервы ли его так расшалились или же действительно происходит что‑то опасное. И все никак он не мог решиться послать вызов на станцию. Но, видимо, дежурный оператор и сам сообразил, что с Виктором происходит что‑то неладное. Требовательно запищала рация, зажегся красный индикатор.
— У тебя все в порядке? — деловито и вместе с тем как‑то по–домашнему осведомился Грэхем.
— Кажется, нет, — признался Виктор, переводя дух. — Эта планета, черт возьми, действует мне на нервы. У меня такое чувство, будто я хожу по раскаленной сковородке. Температура всего тридцать, а комбинезон хоть выжимай. Постоянно мерещится какая‑то чушь: громы, привидения. Устал я, и вообще, кто это придумал — заниматься исследованиями ночью? Самого бы его на мое место засунуть.