Только он сел, как в коридоре послышался легкий шум шагов, затем тихонько приоткрылась дверь и в образовавшуюся щель просунулась черноволосая мальчишечья голова, глядевшая на Романа невинными васильковыми глазами.
— Па? — просительно сказала она.
Роман, откинувшийся на спинку дивана, посмотрел на сына с неудовольствием.
— Ну?
— Па, можно я погуляю?
— А уроки за тебя кто будет делать? Может, дядя?
— Я уже сделал, па.
Роман с сомнением покачал головой.
— Так, как в прошлый раз, наверное. На двойку с плюсом. А потом я буду краснеть за тебя на собраниях.
Он продолжал разглядывать лицо сына, и вдруг совершенно неожиданно опаляющая волна ярости ударила ему в голову. На мгновение в глазах его потемнело, все звуки, казалось, убрались куда‑то за край сознания. «Тихо! — сказал он про себя испуганно. — Тихо! Ведь это же твой сын».
— Не, па, не будешь, — сказал не заметивший ничего необычного мальчуган. — Я по русскому все правила выучил, а по математике домашнюю написал. Могу показать.
— Ладно, — проворчал Роман, успокаиваясь. — Закрой окно и иди.
Мальчик послушно двинулся к окну, но на полдороге вдруг остановился, быстро опустился на четвереньки и, склонив голову до самого пола, принялся что‑то выглядывать под днищем шифоньера. Роман с ленивым любопытством за ним наблюдал. И в этот момент в коридоре дважды тренькнул дверной звонок. «Лариса пришла, — подумал Роман машинально и посмотрел на часы. — Рановато, однако. Только три, а смена у них вроде в четыре заканчивается. Да и зачем ей звонить. У нее ключ… Может, кто‑то из друзей? Мишка, скорее всего, или Ляпсусович Андрей. Только они имеют такую скверную привычку являться в самые неподходящие моменты… В конце концов, это же обыкновенное свинство. Жара такая, что… что…» Роман наморщил нос и через силу поднялся.
— Да, Денис, не забудь потом за хлебом сходить.
— Угу.
— Не угу, а так точно.
— Ага, — пробормотал мальчик, с грохотом выволакивая из‑под шифоньера обмотанные теннисной сеткой ракетки.
Роман с завистью посмотрел на него, подумал, что за хлебом придется все‑таки бежать самому, и, вздыхая, поплелся в коридор. Уже у самой двери его вдруг ни с того, ни с сего охватил беспричинный страх. Он вдруг вспомнил, что на прошлой неделе в подъезде соседнего дома обнаружили труп мужчины с четырьмя огнестрельными ранами в груди, и его разгоряченное воображение живо нарисовало картину стоящего за дверью громилы с пистолетом в руке.
— Фу, чушь собачья, — пробормотал Роман, тряхнув головой, и подумал, что надо бы все‑таки как‑нибудь собраться, выкроить время да встроить в дверь смотровой глазок.
Снова тренькнул звонок, уже в третий раз, и Роман машинально щелкнул замком.
За дверью, на лестничной клетке, стояли давешние пассажиры черной «Волги». Все трое…
* * *
«…Десантирование, как довольно часто бывает в таких ситуациях, началось с ЧП. Совершенно неожиданно появились какие‑то неполадки в системе управления, добрая треть приборов стали почему‑то безбожно врать, а бортовая ЭВМ, отвечая на запросы операторов, уверяла сухим металлическим голосом, что все в порядке, все системы работают нормально, но когда дежурный пилот пробовал в очередной раз провести контрольную проверку готовности станции, она с неизменным постоянством блокировала включение двигателей. На вопросы же о причинах неполадок — упорно отмалчивалась. В течение двух с половиной часов весь обслуживающий персонал станции: инженеры–техники, операторы, связисты и даже пилоты, — ползал, понукаемый взбешенным Аартоном, в отсеках блочной панельной автоматики, проклиная конструкторов, строителей, начальство и тот день, когда они родились. Примерно за час до начала операции неисправность удалось устранить. Все оказалось прозаически просто. Какой‑то раззява, очевидно, еще во время монтажа станции в Звездном Городе, оставил рядом с распределительным узлом включенный ручной реоскоп, и наводящее поле этого вот прибора и искажало картину предстартовой готовности. После своего обнаружения бедняга–реоскоп просуществовал всего лишь немногим более трех минут, то есть до того момента, когда перепуганный техник вручил его доведенному до белого каления Аартону. Присутствовавший при этой сцене Грэхем Льюис, наблюдая за тем, как один робот–уборщик старательно вбирает в себя остатки прибора, а другой неторопливо зализывает вмятину в стене, подумал, что, окажись здесь провинившийся монтажник, работы у роботов значительно прибавилось бы…»