О, Господи, если ты есть, прошу тебя, скажи — долго ли мне еще терпеть эти муки, долго ли мне еще нести этот непонятный чудовищный крест, это тяжкое непосильное бремя? Ведь я могу не выдержать, сломаться. Ведь даже самые прочные камни, если помещать их все время то в огонь, то в холод, то в огонь, то в холод не выдерживают и рассыпаются в прах. Чего же тогда можно ожидать от человека, от такого жалкого и несчастного человечка, как я, создания много более слабого и непрочного, нежели камень? Ответь мне, Господи! Не покидай меня!..»
* * *
«…Беспорядок на площади царил необычайный. Покореженные автомобили, трубы, полусгнившее тряпье, скелеты, банки, мотки ржавой проволоки, полуобгоревшие автомобильные покрышки, битые кирпич и стекла, трухлявые доски, утыканные ржавыми гвоздями, игрушки, какой‑то мелкий мусор неопределенного происхождения, сухие листья — все это сплошным неровным ковром устилало всю поверхность площади, а в самой ее середине в обрамлении тяжелых металлических цепей возвышалось на гранитном постамента какое‑то непонятное бронзовое сооружение — то ли некий священный символ этого города, то ли идиотский выдрик местного абстракциониста. Более всего оно походило на бесформенную статую гомо сапиенс мужеска пола. Стояло оно на двух ногах, коротких и толстых, прочно и основательно, рук у него, кажется, не было, а с того места, где полагалось быть голове, устремлялся куда‑то вдаль, куда‑то в заоблачные выси, суровый металлический взгляд обращенного к небу глаза на тонком штыре.
Ну и обстановочка, подумал Виктор растерянно, на Тутмосе обстановочка, помнится, тоже была далеко не сахар, но эта свалка, честно говоря, покруче Тутмоса. С чего же тут начинать?
Он посмотрел сначала на Элвиса, потом на Грэхема, которые стояли рядом и с обескураженными лицами разглядывали миазмы этой убогой цивилизации.
— Так что будем делать, старики? — бодро спросил он.
«Старики“ одновременно, как по команде, пожали плечами, а Элвис, чуть помедлив, неуверенно произнес:
— Пожалуй, катер здесь ни к чему. Только технику загробим, — и замолчал, многозначительно поглядывая то на Виктора, то на Грэхема.
— Узнаю душку Элвиса, — сказал Льюис с язвинкой. — Так и ждет он, глупый кот Базилио, возможности посачковать.
— А что? — откликнулся Элвис нахальным голосом. — В биллиардной шары без дела ржавеют, а я тут кисну, форму теряю, а мне еще у Сикоки девять партий отыгрывать.
— Не у Сикоки, а у Сикоку, — поправил педантичный Грэхем.
— А еще биллиардные шары не могут ржаветь. Они ж костяные, — добавил Виктор.
— Один черт!
— А вообще‑то он прав, — сказал Виктор, глядя на Грэхема, — катер тут действительно ни к чему. — Он повернулся к Элвису. — Ладно, старик, можешь проваливать в свою биллиардную, без тебя управимся.
Элвис тотчас же, громыхая ботинками, полез в кабину, устроился там поудобнее и, оскалив зубы, помахал обтянутой коричневой материей рукой.
— Вали, вали, — проворчал Грэхем.
Катер, взметнув густые клубы пыли, совершенно бесшумно взлетел в небо и через несколько секунд растворялся в сверкающей голубизне.
— Так какие у нас, гвардеец Грэхем, планы? — осведомился Виктор.