— Извини, Хмель, мне пора в контору.
— Это понятно. Дело закрыли? — спросил Никита.
— Понятия не имею. Знаю только, что на место выезжал Петро, написал рапорт и в то же утро с половиной сотрудников уехал в служебную командировку по распоряжению сверху. Поэтому сейчас у нас на работе завал.
— Куда уехал и как надолго, я не спрашиваю, поскольку это страшная полицейская тайна.
Сергей кивнул.
— И если будет расследование происшествия, а не сдадут его сразу в архив, то вести его, по всей вероятности, будет Петро. Так я понимаю?
— Хмель, ну что ты такой упертый?
— Серега, я не могу понять, зачем алкашу взбрело на ум среди ночи переть три километра до шоссе, если в деревне самогона хоть залейся.
— Ты меня спрашиваешь?
— А кого же еще? Не его же.
— Может, он лунатик. Или вышел подышать свежим воздухом.
— Ты сам в это веришь?
— Не знаю, — пожал плечами Сергей.
— А я вот не верю. Лунатики по крышам бродят, а не лезут под машины на шоссе. А продышаться можно было на лавочке возле дома. Что-то не стыкуется.
— В жизни многое не стыкуется, — с оттенком философичности заметил Сергей, поднимаясь из-за стола.
— Хоть скажи на прощанье, где у деревни Кочки его сбила машина?
— Возле самой автобусной остановки.
— В каком направлении? Их там две. Друг напротив друга.
— Неужели?
— Давай без иронии обойдемся.
— А если без иронии, то черт его знает на какой, — сказал Сергей, задвигая стул.
— Насколько я понял, имя его неизвестно.
— Родные заявят, тогда узнаем, — равнодушно отозвался Сергей.
Никита остался один. Рядом с ним на столе лежали остатки леща. Под них он взял еще пару кружек пива.
Домой возвращался, когда уже стало темнеть.
Никите оставалось пройти не больше ста метров до дома, когда он нагнал человека, понуро бредущего под тяжестью двух сумок.
— Я вас приветствую, Ефим Ильич! — воскликнул Никита и протянул руку к одной из сумок. — Разрешите вам помочь.
— А… Никита. Покорно благодарю, — сказал судмедэксперт, с удовольствием передавая ему сумку.
Они пошли рядом неспешной походкой.
— Говорят, ты теперь на вольных хлебах, — сказал Ефим Ильич.
— А что делать? Не вынесла душа поэта придирок мелких буквоеда. То бишь Горыныча.
— Сам виноват, — наставительно сказал судмедэксперт.
— Ясное дело, — поспешил подтвердить Никита, надеясь этим закрыть тему.
Но не тут-то было. Пожилые люди, особенно освободившись от бремени сумки, имеют склонность к нравоучениям.
— Какого черта ты привязался к Лагоеву, не имея на руках веских доказательств? — спросил Ефим Ильич.
Никита промолчал. Доказательства были. Только им глотку заткнули.
— Ты сам рубишь сук, на котором сидит ваша газета. И ты с ней заодно.
«Второй раз слышу про сук, — подумал Никита. — Хоть сам на нем вешайся».
— Откуда я мог знать, что так все получится? — вяло сказал он, пожалев о том, что остановил судмедэксперта.
— Что думаешь делать дальше? Писать стихи, раз назвался свободным поэтом?
— Что я и делаю.
— О чем пишешь? — заинтересованно спросил Ефим Ильич.
«О доярочке», — хотел сказать Никита. Но старик ведь не поймет.
— На стихи не размениваюсь. Пишу поэму, — сказал он.
— О… Серьезный подход. О чем будет поэма?
— О несчастном убиенном, сброшенном в кювет при дороге, до которого никому дела нет. Естественно, я говорю о погибшем при деревне Кочки. Не о кювете же, до которого никому, кстати сказать, тоже дела нет. Включая надзорные службы, обязанные следить за состоянием дорог и кюветов. Вот и получается: что кювет, что человек — понятия равнозначные.
Ефим Ильич остановился и странно посмотрел на Никиту.
— Вопрос непростой, — сказал он.
— Требует обсуждения, — подхватил Никита.
— А потому присядем. Я заодно покурю. А то в доме с появлением внука мне запретили курить. И правильно сделали. Стал чаще бывать на свежем воздухе.
— Как он?
— Скоро год. — В тоне Ефима Ильича прозвучала неподдельная гордость.
Они сели на лавочку в сквере.
— Так что это было? — спросил Никита. — Несчастный случай или… или что-то другое?
— Я всего лишь судмедэксперт, — скромно заметил Ефим Ильич, — и не могу сказать, что было. На место происшествия меня никто не приглашал.
— Но вы же видели труп?
— Видел. И даже осмотрел его.
— И вам ничто не показалось странным?
— В жизни много странного, Никита.
Эту примиренческую позицию по молодости лет Никита не разделял.