Ванька затравленно огляделся. Спасения не было. Не человек это, а машина бездушная…
— Я не хотел красть иконный оклад! Я думал, что в кульке у них серебряны копейки! — в отчаянии завопил Ванька.
— Достаточно, — тихо сказал полковник, и Ванька понял, что пропал. — Пиши, Федоров: Ивашку Осипова, московского посадского человека, за ложное «Слово и дело государево» водить к огню и на дыбу, пока не скажет всей правды. За святотатственную кражу подлежит, по «Уложению», сожжению на костре; за доказанный умысел грабежа — наказанию кнутом и каторгой. До суда держать опасно, в кандалах ручных и ножных, посадить в каменный мешок. На дыбу молодца, а я сейчас вахмистра пришлю, чтобы допрос снимал.
Полковник снял с гвоздя свою шляпу и, вовсе уже не интересуясь арестантом, побрел на выход. Ванька решил выложить последний свой козырь:
— Ваше высокоблагородие, напишите на Москву, в «контору», его сиятельству графу Семену Андреевичу Салтыкову. Он покровитель мой!
Попытался взглянуть в лицо полковника, но палач, отвязывавший его от стула, заслонял. А полковник у дверей тихо посмеялся и сказал:
— Твой, коли не врешь, московский покровитель поехал в Верхоянск оглядывать студеные полнощные края. Едва ли вы теперь с графом Семеном Андреевичем и в Сибири встретитесь.
Прошло две недели. Ванька приловчился устраиваться в кандалах, чтобы не беспокоить ожоги, да они и начинали потихоньку затягиваться, все еще спал на животе, однако и спина болела все меньше. Приближалось время суда. На судью узник никаких надежд не возлагал, а надеялся только на помощь своих ребят. Ушлый Камчатка, по Ванькину разумению, уже должен был проведать, куда упрятали его младшего приятеля и атамана.
И Камчатка не подвел. Настал день, когда Ванька услыхал его голос за стенами своей одиночки. Камчатка бубнил:
— …так я желаю наделить калачами самолично кажного в остроге тюремного сидельца, вплоть до последнего колодника.
— Сему, в одиночке который, я уж сам передам, ваше степенство.
— Непозволительно! Ты калачи эфтого колодника, что в одиночке, слопаешь, а батюшке моему покойному от Господа воздаяния не будя, облегчения загробных мук…
— Чтобы я чужое съел? Да ты схлопочешь у меня, борода вшивая!
— И в мыслях не имел, господин унтер-офицер, Христом-богом клянусь…
И Ванька усмехнулся, услышав треньканье из руки в руку перекочевавших серебряных монеток. Стоявший сегодня на часах рядовой драгун Силантьев был парень молодой еще, с душою не очерствевшей, и явно тяготился караульной острожной службой. Камчатка появился именно в его дежурство не случайно.
Завизжал замок, дверь темной, без окон, одиночки отворилась, и Ванька, шуря полуослепшие глаза, увидел Камчатку поистине в виде ангела Божьего, в сиянии света протягивающего ему два калача. И услышал:
— Съешь калачики, несчастный острожник, и, если будя к тому твое благорасположение, помолись за упокой грешной души Максима Соколова, города Ржева купца.
— Аминь, — буркнул Ванька, принимая калачи.
Подождав, когда закроется замок и стихнут голоса Силантьева и Камчатки, Ванька осторожно отщипнул от калача и, на ощупь положив обе хлебины в свою миску, погрузился в ожидание. У калача был прекрасный пшеничный вкус, а вместе с тем и восхитительный вкус свободы: Камчатка не стал бы приходить только для того, чтобы подкормить приятеля. Постепенно глаза снова привыкли к темноте, густые черные пятна перед глазами растаяли, и узник снова начал не то чтобы видеть предметы, имевшиеся в его каменном мешке, а почти безошибочно угадывать, что перед ним.
Камчатка не так прост, чтобы при часовом ботать по фене или выказывать, что узнал приятеля. Тайный смысл следует искать в том, что он принес, и в том, что при этом сказал. Калачи он не мог передавать через часового, потому что они подозрительно тяжелы. Сам этот роскошный белый хлеб выпекается в виде замка с дужкой, так что наверняка в калачах ключи. Как ни жалко было Ваньке разламывать хлебы (после этого придется или сразу их съедать или мириться с тем, что быстрее засохнут), были это жалкие чувствования голодного колодника, с коими не следует считаться, если мечтаешь о свободе. В одном калаче оказалось шесть серебряных гривенников, в другом — два ключа от кандалов.
Ключи Ванька тут же опробовал: к ручным кандалам подошли оба, в скважину ножных не всовывался ни один. Придется поработать. Не теряя времени. Ванька перекатился вплотную под стенку и принялся об ее кирпичи обтачивать бородку непокорного ключа. Работа была нудной, и он скрашивал ее, вспоминая и разгадывая сказанное Камчаткой. Фамилия Соколов означает встречу в Нижнем на Сокол-горе, если он разминется с друзьями под тюрьмой. Какого числа в августе память святого Максима, это в святцах хорошо бы посмотреть — да где их взять? Разве у доброго Силантьева спросить… Что шесть гривенников запечено — не иное что, как подсказка желательного времени побега — в шестом часу дня: не три, и не семь, как у людей водится, а шесть, пустое, ничего не значащее число.