Каин начинает давать показания — и потрясает ими Татищева. Генерал-полицмейстер решается тут же написать императрице Елизавете Петровне, что чиновничество в Москве прогнило с ног и до головы. Все взяточники — от графа Шереметьева до советников и подьячих Сыскного приказа, все подкуплены Каином, у всех рыльце в пушку. С другой же стороны, Каин оказывается и в самом деле покровителем и верховодом московских воров и разбойников: только по уже данным им показаниям следует арестовать четыре десятка его сообщников, и если начать настоящее расследование всех деяний этого воровского хозяина Москвы, то придется оставить в покое остальной преступный мир города на несколько лет. Однако самое ужасное в том, что и дело-то Ваньки расследовать некому: Сыскной приказ у этого вора в кармане. Необходимо весь сей приказ разогнать, как и нынешний состав полицмейстерской канцелярии и на первый случай передать дело Каина специальной комиссии из петербургских судейских.
Как только по Москве пронесся слух, что Ванька сел крепко и даже начал «петь», порушился наведенный им в московском преступном мире относительный порядок: воровская голытьба бросается грабить беззащитный город, рабочие-суконщики сперва пытаются освободить своего покровителя силой, затем не менее тысячи их бежите фабрики и рассеивается по воровским притонам Москвы.
А Ванька еще целых шесть лет борется за свою жизнь, и если не за свободу, то хоть за право сидеть в родной своей Москве. Ему удается подкупить одну за другой пять комиссий, назначенных императрицей для расследования его дела. Все это время между допросами под пыткой он траст в карты и в кости, распевает песни и бражничает в компании с товарищами-подельниками, на коих сам же доносил, и приставленным к нему караулом. Наконец, в 1755 году, суд приговаривает Ваньку Каина за великие его злодейства к смертной казни через колесование. Сенат, по просьбе милостивой государыни императрицы, оставляет преступнику жизнь. Каин наказан кнутом, у него вырывают ноздри, а на щеках и лбу выжигают «В.О.Р.». Однако, приговоренный к каторжным работам в Сибири, Ванька зацепился на целых два года в Москве — деньги еще не кончились, и связи с нужными людьми по-прежнему живы.
Партия каторжан пришла в Горный Зерентуй уже затемно: задержала раскисшая после трехдневной непогоды дорога. Из-за непонятных для арестантов и сперва их возмущающих, однако оказавшихся обязательными проволочек ворота Зерентуйской каторжной тюрьмы раскрылись не сразу. При свете костров, разведенных караульными в тюремном дворе, они несколько раз пересчитывали, потом расковывали соединенные цепями пары промокших и дрожащих от холода острожников. Об ужине никто и не заикнулся, пополнение для окрестных рудников загнали на ночь в камеры и заперли.
В камере, где оказался Ванька Каин, было так же душно, тесно и темно, как и в казармах на тех этапах, через которые ему довелось пройти. Поддерживая цепь рукой, он нашел свободное место на нарах и лег, подстелив под себя полусырую, недосушенную у костра свитку. Ванька так устал, что даже не радовался концу долгого пути, его едва не прикончившего: в хитром устройстве российской каторги и непременно пеший путь к месту каторжных работ оказывался тяжким наказанием. К тому же вес цепей рассчитан был на человека среднего роста, и Ванька впервые после детских лет пожалел о том, что уродился невысоким. Когда шесть лет тому назад пришлось-таки ему из Москвы маршировать в балтийский порт Рогервик, или, как он тогда балагурил, «на холодные воды, от Москвы за семь версте походом», был он еще полон сил, и тяжесть цепей не угнетала. Да и казна его тогда вконец не поистратилась, можно было купить послабление в дороге, а в острожной тюрьме на этапе так даже и повеселиться с бабами. Собственно, и в Рогервике на верфях, где ему первые два года удавалось откупаться от тяжкого труда, жить еще можно было — и даже свершение совершить, немалое ему удовольствие доставившее: Ванька исполнил запомнившийся ему совет плюгавого крепостного Эйхлеров, записал историю собственных приключений, а рукопись переправил в Петербург…
Ванька тряхнул тяжелеющей от наваливающегося на него сна головой и нашел-таки приятный момент в предстоящем ему в Зерентуе каторжном житье-бытье: он избавился от занудного татарина, с которым сковывали его на этапах, забыть об его Аллахе и Махмете — и то хлеб. А как осмотрится здесь, можно будет собрать москвичей (ведь не забыли ж его на Москве!), сколотить шайку, а там, глядишь, и всплывут неведомые пока возможности…