Двести километров в час — максимум, с которым позволил себе ехать. И так промчался по городу пулей, лавируя между машинами, пролетая на красный и объезжая небольшие тянучки по пешеходным дорожкам. Даже несколько раз видел на хвосте копов, но черт, они лишь прибавили адреналина. Если уж от них оторвался, то и от Охотников давно уже должен был.
Давно — это имеется в виду еще вчера. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, кто похитил Майю и зачем. И в этом моя вина. Я должен был — должен, твою мать! — догадаться, что они решат пойти более хитрым путем: похитят мою девушку, чтобы потом вить из меня веревки, приставив ей нож к горлу.
Хуже всего не когда похищают кого-то из нас, ресемиторов. Ведь мы, благодаря дару, намного проще переносим и боль, и заточение, и жестокость. Самое ужасное: похищать наших любимых и родных — делая им больно, нами легко управлять.
Я понимал, что дорога в логово Охотников может закончиться для меня плохо. Они наверняка потребуют, чтобы я явился к ним сам, без хвоста из полсотни агентов Лагеря. Которые, конечно же, выехали почти сразу после моего звонка Мартину. Он поднял всех агентов и связался с Командиром местного Лагеря. Заставил и его поднять свою задницу, ибо именно в его городе до сих пор не выловили всех Охотников! В моем же городе очень давно их не видели — мы с Мартином в свое время хорошо постарались.
И пока ехал Мартин, пока не откликался телефон Майи, я решил сделать два важных дела, невыполнение которых себе уж точно не прощу, если откину копыта сегодняшней ночью.
— Джекпот! — воскликнул я, войдя на кухню и оперевшись спиной о стену. Глеб и его дружок прокурор — те самые два «дела» — медленно повернули головы в мою сторону. Еще несколько секунд назад так мило ворковали на тему: «Братюнь, ты не парься, в суде все порешаем, ты только нормально денюжек отсыпь», — а теперь как воды в рот набрали. — Чего молчим? Слова закончились?
Совершенно не стесняясь, я подошел к столу, наполнил пустую рюмку коньяком и, бросив «Ваше здоровье», опрокинул ее в себя. Скривился — ну что за гадость? Хорошо, хоть вроде тепло прокатилось по телу, прогнало немного напряжение.
Подчеркнуто громко я водрузил рюмку обратно на стол. Ребята переглянулись, но дар речи к ним так и не вернулся.
Ну разве весело давать им в морду без прелюдии? Хоть бы возмутились тому, что я присоединился к попойке без предупреждения.
А, кажется, знаю, почему так пялятся на меня: рубашка измазана, в волосах, вполне возможно, листики торчат и взгляд наверняка шальной, безумный — то ли с луны свалился, то ли из дурки сбежал.
Может, их просто поднять за шиворот и лбами стукнуть? А что? Я могу. Но сначала выпишу им напутственную речь.
— Вас родители учили в детстве, что маленьких и слабых обижать плохо? А знаете почему? Потому что защищать маленьких и слабых моя задача, — говорил, показательно закатывая рукава рубашки, — а со мной лучше не связываться.
Эти двое сначала стали похожи на две тыквы — а потом прыснули со смеху. Содрогаясь в пьяном угаре, Глеб сказал:
— Ты себя в зеркало видел, трахарь-террорист хренов?
Я сделал вид, что шутка просто умереть не встать какая смешная. Вот только прокурор не оценил ее, хотя мог бы по-дружески улыбнуться. Вместо этого, поднялся из-за стола с серьезным видом — он явно был раза в три трезвее Глеба. Ну, значит, хорошо запомнит урок.
— Знаешь, — обратился к нему, — как долго может избавляться побитая женщина от психотравмы? Всю жизнь — и так и не избавиться. Думаю, несколько переломов, после которых ты не сможешь ходить, будет равносильно совершенному поступку.
— Что ты, что ты… — говорил прокурор, закатывая рукава голубой рубашки. — Я ее вовсе не бил. Просто наподдал несколько раз, чтобы рыдать перестала.
Вот сука! Я ему сейчас не только ноги переломаю, а еще и челюсть в крошево разобью, чтоб больше ни одна девушка на него не посмотрела.
Почувствовав, как от злости дрожит блок на даре, я глубоко вдохнул-выдохнул. Если сорвусь, то разнесу кухню, убью обоих и даже не замечу, как быстро. Нужно контролировать эмоции.
— Погоди, че, бля? — поднялся, покачнувшись, Глеб. — Ты мою Майку бил? — Несмотря на то что он был пьян, выпад рукой сделал быстрый и схватил опешившего прокурора за шиворот.
— Тихо, тихо, брат! — пытался оторвать руку Глеба от своей рубашки. — Ты же сам сказал, отбить у нее желание гулять на стороне. Да и не бил я ее сильно… Даже синяков не осталось.