Только почему у него от ее тона вдруг мороз пробежал по коже?
Ответа на этот вопрос маг не знал. Но вопросов к королеве накопилось, пожалуй, достаточно.
Кэллиэн сам не знал, как ему повезло. Зеркало улавливает изображение и звук, на чем и основан этот метод наблюдения. Но при этом оно частично отражает, частично искажает их, а вместе с ними – и содержащуюся в голосе королевы незаметную, опасную, врожденную магию. Особенно его зеркало.
Ему сказочно повезло.
Затем удача улыбнулась ему (а с ним и князю) еще раз – благословение Шаэли определенно не прошло мимо.
Не успел он отойти от зеркала, как раздался резкий сигнал, означавший, что кто-то потревожил дверь комнаты князя. Поспешно переключившись, Кэллиэн со спины увидел знакомый силуэт.
Нодрин Тельс вернулся. И теперь стоял посреди комнаты.
Кэллиэн так и не понял, что заставило его сорваться с места, бросив в зеркало блокирующий импульс. Может, странная неподвижность, нехарактерная для всегда деятельного целителя. Может, легкая дрожь, различимая даже через зеркало. Может, просто подсказка интуиции или тревога, вызванная недосыпом.
Но он полетел по коридорам, не считая даже нужным маскировать свою природную, вампирскую скорость, проклиная обилие поворотов и длинный коридор, ведущий из одного крыла в другое.
Хватило наличия этой смутной, неясной тревоги.
Он ворвался в комнату князя, увидел в руках целителя длинную иглу для инъекций – и отреагировал автоматически.
Тонкие, неожиданно жесткие и сильные пальцы молниеносно сомкнулись на запястье. Хватка была такой, что Тельс всхлипнул от боли – и как-то странно обмяк.
Без всякого сопротивления со стороны целителя Кэллиэн осторожно, но быстро выхватил иглу, стараясь не уколоться. Бросил взгляд на стоявший на столике открытый пузырек – явно не ампула с медикаментом.
– Не подскажете, что это? – убийственно опасным тоном поинтересовался он.
Но реакция Тельса оказалась не такой, как он ожидал. Не было страха, ужаса, попыток уйти от ответа. В глазах отчетливо отразилось облегчение, словно он в самой глубине души хотел, чтобы его остановили.
– Лекарство, – тихо произнес он… а из глаз плеснула болезненная неуверенность. – Я думал испытать его без вас… точнее, был должен. Точнее, считал, что должен… лекарство? Но почему втайне…
Это тихое, полубессвязное бормотание тем более было не в духе Тельса.
Происходящее ледяным пером прошлось вдоль хребта.
– Какое лекарство? – уточнил Кэллиэн, на всякий случай заготовив парализующее плетение, пожалуй, наиболее безобидное из его арсенала. От забрезжившей догадки волосы на затылке зашевелились, но пока он не рисковал отвлечься на анализатор.
– В том-то и проблема, лорд Дэтре, – трясущиеся губы целителя растянулись в странной, почти вопросительной улыбке. – Не хотел говорить вам о нем, пока не опробую… – нахмурился… снова улыбнулся… на лбу выступил холодный пот…
А в глазах – все то же пугающее облегчение.
– Где вы это взяли? – спросил маг, крепче сжав безвольное запястье.
Человек даже не пискнул. Полувампир даже не заметил, что касается его без перчаток. Обоим было не до того.
– Я… не помню… – Тельс потер лоб свободной рукой, нахмурился. – Увидел его на столике, и тут же преисполнился уверенности, что это – лекарство для князя… и что я должен его вколоть, пока тут никого не будет. Странной уверенности… непоколебимой… и вроде не совсем непоколебимой?..
Ноздри мага затрепетали. У вампиров острый нюх… при необходимости.
Запах был ему знаком.
Это-то и плохо – люди его не чувствовали.
...Значит, отравитель, скорее всего, не человек… что опять возвращает нас к эльфу.
– Это очень опасный и коварный яд, мессир Тельс, – прищурившись, сообщил Кэллиэн.
Тот содрогнулся, подняв на него несчастный взгляд.
– Но я бы никогда… никогда не спутал яд…
...Это лекарство!
– Это лекарство! – неубедительно возмутился он.
– Понюхайте сами, – предложил маг и осекся, вспомнив, что для человека оно не имеет запаха. Невозмутимо поправился: – А хотите – можете лизнуть… хотя я бы лично не советовал. Он парализует мозг, вызывает тихую, незаметную и долгую агонию… а потом убивает.
Целитель закрыл лицо рукой и беспомощно заплакал – так, словно самые страшные, потаенные страхи подтвердились, которые гнала прочь уверенность (не наигранная, а, видимо, навязанная) в том, что это лекарство.