Она не помнила того, как направила лошадь к обрыву. Но истеричное ржание лошади, пытавшейся и не сумевшей вовремя остановиться, рывок, выдернувший ее из седла, запомнила хорошо.
Как и страшный удар о скалы. Один. Второй. Затем стылые объятия мелкого ручья.
Она долго лежала неподвижно, переломанная, чувствуя, как кровь покидает тело. И вместе с естественным ужасом скорой смерти испытывала еще более пугающее удовлетворение от осознания, что поступила правильно – сделала все так, как ей сказали. Она умрет, как и должна.
Но смерть так и не пришла.
Ее подобрал полусумасшедший, седой старик. С ненормальной силой взвалил на плечи и отнес в свое жилище глубоко в лесу. От разочарования, чувства, что подвела Эльзу, она рыдала, досадуя на собственное бессилие.
Но может, старик унес ее, чтобы убить?
Увы. Он попытался ее спасти, хоть и неумело. Умелый лекарь перевязал бы раны, зафиксировал бы переломы еще в лесу...
Едва придя в себя, она зубами вскрыла себе вены – потому что она должна была умереть. Должна была желать этого.
Тогда старик привязал ее к кровати.
Но она все равно умирала – потому что думала только о собственной смерти.
А через несколько дней в глухую хижину отшельника, к которой не вела ни одна тропа, случайно забрел странствующий жрец Шаэли. Истинный жрец.
Дженис снова вздрогнула, вспомнив, как он тогда посмотрел на нее, слушая бормотания старика. Как совершил первое воззвание. Как в ритуальном зеркале, поднесенном к ее губам, в дымке ее дыхания проявилось безукоризненно красивое женское лицо с черными провалами на месте глаз… И все стекло было словно оплетено черной паутиной.
Увидев это, жрец не ушел, а принялся раскладывать на шатком столе какие-то странные порошки, травы, амулеты... и зеркала.
– Сильнее смерти может быть только смерть, – впервые подал голос пришелец. – Главный парадокс нашего служения.
Против воли леди Ламиэ заинтересовалась.
– Постулат? – слабым голосом уточнила она.
– Постулаты у других, – улыбнулся жрец. – У Шаэли – только парадоксы. Их много… Не боится смерти лишь тот, кто привык смотреть ей в лицо, хотя он же боится ее больше других. Страх смерти не есть трусость. Мы все умеем жить и умирать, это два безусловных знания. Смерти не страшна жизнь, жизни не страшна смерть, а вместе они образуют бесконечность. Погибель не отогнать, вливая жизненные силы и укрепляющие зелья – они, как ручьи, делают реку только шире. Прервать порочный круг способна лишь Шаэли… – Он прервал мерную речь и всмотрелся вдруг в ее глаза. – Тебе страшно? Боишься подойти к грани?
Она не сразу поняла его и поневоле включилась в разговор.
– К грани между жизнью и смертью?.. но я могу погибнуть… – Именно! – Нет. Я не боюсь. Я хочу умереть. Должна!
– Нет, ты хочешь жить, – улыбнулся жрец. – Но веришь, что должна умереть. Видишь парадокс? Я -
вижу, потому и остался. Ты уже ступила в этот круг. Пройди его до конца и разбей, иначе погибнешь наверняка, – он пожал плечами.
Жрец казался бы безумцем, если бы не глаза – цепкие, хваткие.
– То, что на тебя наложили… черная паутина... это не заклятье, не печать, это не почувствует и не снимет ни один маг. Принуждение, вложенное в самую твою сущность. А грань… грань не так страшна, поверь.
– Что может знать о ней тот, кто там не бывал?
Безумная усмешка. Черные глаза вдруг вспыхивают зеленоватым сиянием.
– Кто тебе сказал, что я там не бывал? Как, по-твоему, Шаэли благословляет своих жрецов? Я знаю грань, знаю хорошо. И удержу тебя на ней. Там можно просить у богини жизни, смерти, дара, милости… Это твой единственный шанс.
И отчего-то она тогда ухватилась за этот шанс. Может, оттого, что жрец пробудил в ней искорку любопытства.
Так миледи впервые попала в святилище Шаэли, которое сделалось ее убежищем. До сих пор, когда вновь подступало прошлое, она, пересиливая себя, отправлялась в заброшенное святилище богини смерти, и там, под пустыми взорами древних зеркал, раз за разом приходила в себя.
Сам ритуал стерся из ее памяти, но, очевидно, она (или жрец за нее?) попросила о жизни. Леди помнила только, что когда, придя в себя, она сделала первый вдох, легкие едва не разорвались от боли. Она еще больше ослабела… но при этом нашла в себе силы бороться с жестоким наваждением.
На ноги леди Этеле встала только через полтора года – повреждения, полученные при падении, были слишком серьезны. Смогла выйти из обители, не боясь, что ее настигнет кара, еще через год.
А потом жрец оставил ее.
Кэллиэн был прав. Эти приступы начались именно тогда. И почему она сразу не поняла?..
Впрочем, она тогда многого не понимала.