Ральда извлекла из кармана старый кинжал Ваджеса, которым он однажды едва не… Впрочем, не время погружаться в воспоминания. Кинжал он хранил исключительно в напоминание и регулярно любовно затачивал.
– Было изъято при обыске, – коротко пояснила она. – С тех пор лежало среди улик.
– Годится, – кивнул оборотень. – До встречи, миледи. Через три дня я буду здесь. Если нет – вам передадут мои извинения и назначат более подходящее время.
Коротко кивнув, женщина вышла.
Оказавшись за дверью, Ральда неслышно перевела дух.
Поверил.
Главное теперь – незаметно вернуться во дворец. Королева – не князь. Ее репутация будет скомпрометиро…
Она тут же метнулась в переулок и прижалась к стене.
По городу ночной тенью, не скрываясь нарочно, не прячась по закоулкам, но предпочитая держаться в тени, шел Кэллиэн Дэтре.
Что ему здесь понадобилось?
Она даже дыхание задержала, но маг прошел мимо, не повернув головы.
Осторожно выглянув, королева проводила его взглядом.
Напрасно. Ни в один из домов на этой улочке лорд Дэтре не вошел, повернул дальше в переулок. Преследовать его было слишком рискованно, и Ральда, отказавшись от этой затеи, по-прежнему терзаемая любопытством, со всеми предосторожностями вернулась во дворец.
***
Поиски так ничего не дали, ни единого следа, хотя следопыты добросовестно обшарили все это проклятущее озеро и леса со скалами на несколько лиг, не выпуская амулетов. У Хартена отлегло от сердца – если бы наследница выжила, вернулась и рассказала всю правду о том, как ее «пытались спасти»… да и раскола в обществе было бы не миновать, ведь мог всплыть и приказ князя на ее счет, и многое, многое другое…
Тел, правда, тоже не нашли, хотя, как выяснилось, местные рыбки не кусаются. Загадка...
Остался последний участок. Если и там ничего не найдут, то их отряд завтра вернется в форт.
Хартен потер лицо. Перед глазами от усталости плясали мелкие мушки, но он упрямо боролся со сном, опасаясь новой порции дурных сновидений.
В голове упорно крутились слова придворного мага – «надеюсь, совесть у господина офицера отсутствует, и он сможет спокойно спать по ночам»…
Совесть господина офицера не мучила, но спать спокойно действительно не удавалось – снились гадкие сны, ночь от ночи страшнее. Так невольно подумаешь – может, тебя прокляли? Но оба мага в их отряде опровергли это подозрение.
Хартен поежился, вспомнив взгляд, которым его одарил тогда Кэллиэн Дэтре. Что-то в этом типе заставляло испытывать иррациональный страх перед ним.
Как перед кошмарным сном.
Вопреки воле, веки медленно сомкнулись.
...К Хартену, неподвижно распятому на холодном, жестком столе, придвинулся мужчина, закутанный в рясу, подвязанную простой веревкой. Ощущение собственной наготы было острым донельзя, добавляя обреченной безысходности происходящему. Чувствовать себя беспомощной жертвой было страшно до дрожи, сотрясающей каждую клеточку тела.
Кляп не позволял сказать хоть что-то, спросить, за что его отправили в этот мрачный, темный подвал, в котором он открыл глаза.
Страшно!
– Страшно? – усмехнулся неизвестный без лица, в глубоком капюшоне, подходя ближе. – У беззащитности много граней, капитан. И сейчас я вам их продемонстрирую. Начнем, пожалуй, с того, что такое настоящая, подлинная нагота.
И неизвестный, не обращая ни малейшего внимания на сопротивление и отчаянное мычание жертвы, взялся за ланцет – самый обычный, хирургический.
Несколько ловких, быстрых движений – и прямо перед глазами у капитана уже покачивается пласт кожи, аккуратно снятой у него с груди… Кап, кап, кап – мерно капает с одного угла, словно с мокрой, невыжатой тряпки… И над всем этим – безумный смех палача, склонившегося над жертвой.
Лица действительно не было. Была ровная, безликая маска, на которой светились зеленоватым светом глаза.
– Вот она, истинная нагота, – прохрипел палач. Как – вопрос, потому что теперь Хартен видел совершенно точно, что губ у него не было, как и носа.
Боль нагнала запоздало, когда второй кусок кожи с сочным чавканьем упал на пол, небрежно отброшенный рукой мучителя…
С криком капитан Хартен резко сел в своей палатке, в мокрой от пота одежде. Отчетливо пахнуло мочой, но в первый миг он даже не обратил на это внимания, схватившись за грудь, по которой душащей химерой расползалась боль.
Но кожа была цела. Рубашка тоже. Ни единого разреза.
Стоило это осознать, как боль мгновенно отступила.
Сон.
Донельзя реалистичный, страшный сон.
Он цел. Он не в подвале, а в своей палатке. У озера. Чуть шуршат на ветру опавшие листья. Снует живность.