– Они уточняют, следует ли им что-то предпринять, и ждут ответа, милорд.
Но Дориан, беспомощно обведя взглядом зал, впервые не нашел слов. Он не знал, что ответить.
Опасаться этого, думать об этом – одно… но в реальности… он оказался не готов ни к этому страху за свою дочь, ни к этой боли, вспыхнувшей при мысли о том, что ее, возможно, уже устранили при попытке побега…
По его же приказу.
А от мысли о ее возможном предательстве и вовсе заходилось сердце.
Раньше этих чувств не было. Раньше еще можно было себя убедить в том, что это игра воображения. Раньше у него были лишь подозрения.
А это – реальность.
– Не следует сразу думать о плохом, – в звенящей тишине раздался напряженный голос князя Ратри – впервые с тех пор, как он экспрессивно высказал князю свое честное мнение о ситуации. – Возможно, они были вынуждены немного изменить маршрут – в это время может резко меняться и ландшафт, и погода. К тому же недавние дожди могли заставить их задержаться… По осени тамошние леса порой превращаются в настоящие болота.
Отцовское сердце схватилось за надежду с таким отчаянием, что у Дориана выступили слезы на глазах. Но он не позволил им скатиться.
– Это возможно, – наконец с усилием произнес он. – Пусть осматриваются, но не покидают лагерь, подождут еще немного… Если появятся новости – любые новости, – буду ждать доклада в любое время дня и ночи. Если через два дня по-прежнему будет тихо, пусть отправят следопытов к двум ближайшим ориентирам в поисках самой группы либо ее следов – вдруг по каким-то причинам они решили обойти базу. О любых изменениях или новостях тотчас сообщать мне, без отлагательств, чем бы я ни был занят!
Советники, услышав сдавленный, дрогнувший несколько раз голос князя, смирили собственное недовольство, невольно проникнувшись сочувствием к отцу, переживавшему за дочь. Когда всегда сдержанный, кажущийся железным человек вдруг не может скрыть своих чувств, это одновременно и пугает, и трогает.
Кэллиэн привычно сидел сзади, играя роль мебели с совершенно бесстрастным лицом. Его одолевали самые противоречивые чувства.
Во-первых, сочувствие. От него не укрылись ни влажно заблестевшие глаза, ни внезапная бледность, ни дрогнувшие губы. Сдавленный, глухой голос тоже говорил о том, что князю было очень тяжело услышать это. И он не мог остаться равнодушным к этой боли.
Однако при этом у него было сразу две причины порадоваться про себя.
Во-первых, неизвестная магия, толкнувшая князя к этому решению, и впрямь ослабела, это несомненно. Страх и отчаяние, отразившиеся в его глазах, говорили об этом яснее ясного.
Во-вторых, это означало, что Ассаэру удалось захватить лидерство, и он исподволь поменял маршрут. Теперь главное, чтобы не случилось что-то, что разбудит в его спутниках подозрения. Другие могли лишь гадать, а он точно знал, что с Инерис все в порядке.
Но сейчас, пожалуй, молчать не стоит. Он открыто говорил князю о том, что тревожится за Инерис. И если сейчас не выразит беспокойство, это будет выглядеть странно.
– Милорд, – произнес маг, приподнявшись, – я мог бы отправиться туда на по…
– Это излишне, – упрямо мотнул головой князь, и Кэллиэн про себя порадовался. – Вы нужны здесь. Мы переправляем к границе последние группы огненных, после чего ее нужно будет замкнуть. Что до поисков… Лорд Энри, расстояние станет помехой для магического поиска?
– Нет, милорд. По крайней мере, оно не должно помешать установить приблизительное местоположение вашей дочери. Есть определенные методы… Они срабатывают при разных условиях, придется подобрать нужную комбинацию. И мне понадобятся ее личные вещи… полагаю, здесь их осталось предостаточно.
Кэллиэн с трудом подавил желание злорадно сообщить советнику, которого терпеть не мог, что эти попытки ничего не дадут. Выполняя его инструкции, Инерис смотрелась в зеркало каждый вечер.
Но пусть пробуют. Тем больше у Ассаэра будет времени для маневров.
И при этой мысли вновь вернулась иррациональная тревога.
Маневры… чтоб этого демона…
Приходилось, как мантру, повторять про себя: огненный дал клятву на крови. Попытается нарушить – и ему не поздоровится…
В итоге вечером он, как запертый в клетке дикий кот, метался перед зеркалом. И едва почувствовал слабый импульс, замер перед стеклом.
Он напрасно беспокоился.
Инерис осталась верна себе.
Ему стало немного легче, когда он увидел ее – чуть осунувшуюся (походная жизнь явно тяжело ей давалась), но, вопреки сложившейся традиции, не грустную и не в состоянии боевой злости.
И одновременно – тяжелее.