С того дня как вернулся в Радлес, в порядок склад Александр не приводил: в какую помойку за прошедшие тридцать лет превратился, такой помойкой и остался. Ни то, чтоб следил за ним раньше, но сейчас заниматься складом Александру не хотелось и подавно. К тому же в окружающей пыли, наседавшей не только на пол, но и на мысли, легко забыться.
Волшебный ящик стоял на столе. Одной рукой продолжая держать дневник, вторую Александр положил на заколдованный предмет и стал произносить заклинание, занимавшее в тетради не более двух строк.
Из щелей ящика появилось свечение, желтое, достаточно слабое, удивившее Александра – давно он такого не наблюдал.
Ящик открылся, легко и просто, стоило Александру потянуть за крышку. И то, что в нем увидел, вызвало некоторое недоумение – книги. Внутри ящика лежали книги.
Александр доставал их одну за другой.
Книг оказалось три: одна чуть тоньше, но в целом все одинаковые, более-менее стандартных размеров.
Воображение они не поражали: простейший темно-коричневый переплет, два переплета – бумажные, а от того успевшие потрепаться. Александр наскоро пролистал одну и быстро понял, отчего они казались вздувшимися и неаккуратными: книги написаны от руки. Он проверил все три – действительно – рукописи.
Александр положил на стол последнюю пролистанную рукопись с намерением вернуться к предыдущей, с множеством картинок, а от того более привлекательной к изучению, когда на кожаной обложке отложенной, в правом верхнем углу, приметил хорошо знакомое изображение: напряженный глаз – знак всех ferus, аналогичный тому, который выведен на его запястье. Проведя пальцем по глазу, по неярким черным чернилам, он раскрыл книгу снова и вчитался в первые строки. И удивился.
Перед ним лежали не книги. Это были дневники. Дневники, неизвестно чьей руке принадлежащие.
Александр продолжил чтение… и потерялся в написанном…
Она была прекрасна, волшебна, просто божественна. Кто бы подумал, что однажды заговорю стихами, однако заговорил. Она… Волосы цвета пустыни развевались на ветру, глаза-фиалки мерцали бликами света, тогда как на устах застыло счастье.
Очаровала. По мостовой, с зонтом в руке, но подставляя лик лучам палящего солнца – она смеялась. Смеялась звонко и открыто, до исступления призывно, как будто знала, что я рядам. Будто желала донести до меня мелодию ласкательных звуков… И донесла: я услышал, я посмотрел, и я же застыл, не смея оторвать плененный взгляд. Не смог… как в дальнейшем не мог прожить и дня без нее самой…
Сейчас, по прошествии времени, частенько я думаю: узнай заранее к чему приведет мое спонтанное решение обернуться, обернулся бы я? Посмел взглянуть на нее? Да и оказаться на том проспекте, зная о горестях и бедах, кои придется пережить?
Ответ мой оставался неизменным: да. Да, посмел бы. И пришел, и обернулся, и прожил эти страшные мгновения. Я проживал бы их снова и снова, но только бы иметь возможности ее лицезреть…
Она прошла – мимо, совсем рядом, но на меня не посмотрела: не увидела, я не захотел. Я же глядел ей вслед, пока под шелест солнечного платья она не скрылась из виду – пьянен. Я был пьянен благоуханьем, едва не помутившим мой рассудок. Насыщенным сладким ароматом, впоследствии терзавшим меня днями и ночами… ночами… если бы только знала… но она не знала. Ничего не знала. А потому в неведении исчезла, в попытках откровения с maman о тайнах девичьей души… о тайнах, что хотелось знать и мне…
Я шел за ней… до дома… до конца…
Спустя неделю я знал все то, что искренне меня интересовало: где, с кем общалась, чем увлекалась, как отдыхала. Я выведал родословные семей, которые она посещала – безумие? Отнюдь. Еще неделя – я посягнул на душу. Мне стало мало оболочки, каких-то внешних проявлений, они меня не удовлетворяли. Мечты, стремления, надежды…важнее стало, чем дышала; мысли, что озвучивала, секреты, что хранила, книги, которые читала – запретные, в тайне, прячась от родителей. Я знал о ней все, тогда как она обо мне ничего не знала, даже не догадывалась о моем существовании.
Образ ее с тех пор не покидал моего внутреннего взора, чем бы я ни занимался: бродил по улицам, дремал, огранивал свои драгоценные камни, придавая тем нужную форму – я всегда думал о ней. Кислотой въевшись в кожу, она стала для меня всем: счастьем, которого не мог иметь, надеждой, которую не мог лелеять, печалью, которую не мог излечить… без мыслей о ней я не делал и вздоха.