Признаюсь, мне льстило, что еще задолго до нашего знакомства, она поняла, в чьей власти находилась: пускай неосознанно – так даже ценнее, – но в мыслях ее мне удалось занять укромное, важное место. Злило одно – о своем мертвом друге она так же не забывала: только с ним она чувствовала себя в безопасности, только с ним могла делиться всем тем, что так сильно ее тревожило, а потому неудивительно, что после его смерти совсем отчаялась.
Рассказав об этом, она долго смотрела на меня вопрошающим взглядом, словно в ожидании чего-то… а я промолчал: не смог признаться. Наблюдая столь проникновенный взгляд, я не мог сказать, что хладнокровным убийцей, едва ль окончательно не лишившим ее рассудка, являлся именно я. Тем паче, что о поступке своем не жалел. Ни тогда, ни теперь: язык и сердце были меньшими из того, чего мог лишиться жалкий мальчишка.
Однако она знала. Я видел по ее глазам: она знала, чьих рук это дело, и правда открылась ей давно. Только упреков в ответ не прозвучало, недоуменной она также не выглядела. Она не сказала ни слова – тишина, ставшая громче любых маломальских обвинений, от чего мне легче не стало.
Благо плохое мы забывали быстро: в наших сердцах сомнениям места не было. Чувства друг к другу были настолько сильны, что преодолевали любые трудности, невзгоды, обиды… так я искренне полагал…
На долгие месяцы выпав из жизни ferus, следовало догадаться, что ответные действия с их стороны последуют. Неужели думал, что не полюбопытствуют, что там со мной происходит? Разумеется, они выведали правду. И наказали… Ее. Словно ножом мне в сердце – это было предательство. Мои друзья. Моя семья…
Они позволили ей жить. Зачем, когда в одно касание могли избавить себя от возможных проблем? В жалость ferus я не верил, а потому воспринял случившееся как предупреждение, (которое подлости их не оправдывало): я получил наглядное подтверждение тому, чем может завершиться моя бездумность, не покинь я свою солнечную девочку.
И я пошел у них на поводу.
Я пытался, я честно пытался освободиться от ее власти, и две недели даже к дому, влекущему, не подходил. Она восстанавливалась одна, без меня. Излечивалась от полученных ран, нанесенных своими же, смертными, без моей непосредственной поддержки, вероятно, не понимая, отчего я ее оставил. Если же и понимала, наверняка об исчезновении моем не жалела, ведь во всем случившимся с ней виновен был я один.
Мне же ее не хватало: настолько, что самого страшили масштабы столь мощной потребности. Я ожесточился. Людей, повинных в ее страданиях, я убил, но продолжал жаждать крови и насилия… насилия над ferus. За то, что давили, заставляли, помыкали; за то, что не понимали, тогда как внутренне я погибал: не видя способов существования без излучаемого ею света, умирал как нечто нежное и трепетное. И я не выдержал – ринулся к ней. Посмотреть на нее, услышать голос – хотя бы издали удостовериться в ее благополучии, успокоив тем самым свою взволнованную душу. Ведь только Ей это было под силу.
Теперь я стоял много дальше обычного, хотя она и находилась дома, скрытая от чьих-либо глаз. Минута, три, может час – и вот, передо мной калитка.
Я коснулся холодного металла, когда солнцем в негожий день, возникла она: на крыльце, моя, родная, с надеждой в обращенном в мою сторону взоре.
Взгляда этого я не вынес: толкнул железную дверцу, тогда как Она, схватив подол легчайшего платья, бросилась в мои объятия – счастье не продлилось и недели.
Я хотел ее спрятать, уговаривал уехать, но согласия в ответ не получал: она находила столько причин, чтоб остаться! Неубедительных, глупых, неважных. И вот в стремлении к расплате ко мне пожаловали ferus: суровые лица, прохладные взгляды – они все вынесли мне приговор. Случилось то, чего я опасался более всего. Настал момент, который я, как мог, оттягивал, тем самым его приближая: я должен был ее потерять…
Избитым я лежал на полу – я не мог справиться со всеми. Я понимал, что это конец, понимал, что ее не спасти, и даже представлял, как они пойдут и всего-навсего свернут ей шею – я и сам был одним из них. Но сожалел тогда об одном: при последних ее вздохах меня не будет рядом. Никого не будет, кроме бездушных, бесчувственных лиц. Ее убьют, а утешать, делясь теплом объятий в предсмертных судорогах, будет некому. Одна: умирать она будет одна.