…она очнулась. Пришла в себе, словно и вовсе меня не покидала; словно не было тех мучительных мгновений, когда в беспамятстве, один, я рьяно рыл руками землю.
Я долго не принимал происходящего, не веря в ее внезапное воскрешение. Признал за правду лишь тогда, когда дотронулся до теплого лица – она смотрела на меня белыми глазами. Моими глазами, мерцающими, уже скоро вернувшими свой собственный синий цвет.
Я решил, что взгляд этот мне привиделся в череде внезапных, шокирующих событий. Возможно, пламя ярости, застившее взор ранее, по-прежнему туманило глаза и мешало правильно воспринимать происходящее – я притянул Ее в свои объятия. Прижал теснее, к сердцу, боясь парализующе-пустого пробуждения; боясь признать, что она, живая, с ясным взором мне так же лишь привиделась.
Она же пребывала в смятении и робко обнимала в ответ.
– …и после смерти, – вдруг прошептала мне в шею. – Буду любить тебя даже после смерти.
Я не смог сдержать своих чувств – зарылся в мягкие волосы. Тогда как она, внезапно отстранившись, озадачено потерла плечо. И вновь я причинил ей боль.
Развернув ее к себе спиной, я припустил помятое платье. Меня ждало новое потрясение – знак. На ней стоял знак belua ferus: вздутый, ярко-алый, казалось, выжженный, выклейменный на коже.
– Что там такое? Почему мне больно? – Я отстранился, сбитый с толку.
– На тебе стоит метка. – Она обернулась.
– Метка? – Она не понимала, ждала объяснений, а мне бы и самому что-то понять.
Я долго ей не отвечал, но затем повторил:
– Метка. – Заглянул ей в глаза. – Метка, сообщающая о том, что теперь ты принадлежишь мне.
Странное чувство, но я был уверен, душой и сознанием убежден, что в тот момент меня постигла истина – неоспоримая и такая простая, которая быстро сменилась тревогой – за нами наблюдали belua ferus.
Поднимаясь, я стал увлекать ее за собой. «Не подходите», – говорил я взглядом. – «Не подходите». Поскольку теперь я был готов на все, даже пожертвовать ferus. Ради нее.
С ней за спиной я отходил назад: скорее, увести ее отсюда скорее, пока ferus не сбросили охватившего их оцепенения.
И нас никто не держал.
Я ушел. Ушел от belua ferus: друзей, товарищей, семьи. Так просто покинул себе подобных. И больше не возвращался. Никогда. Это был конец, окончательный разрыв, и где-то там, глубоко внутри, мне было тяжело. Но я понимал, что они ее не примут, тогда как сам ее теперь не оставлю. Для меня она была всем: чтобы понять это, я должен был ее потерять. Но повторять ошибок я был не намерен. Я любил ее, безумно любил. Любовью крепкой, страстной, безудержной. Любовью, на которую не были способны ferus… но это чувство даровали мне, и даровали навечно.
Александр с трудом оторвался от дневника и некоторое время сам прибывал в оцепенении. Что он испытывал? Наверное, потрясение; потрясение вперемешку с волнением: от истории – удивительной, такой пронзительной и будоражащей; и от того, как она поведана – настолько откровенно и настолько жизненно, что Александру не верилось, что рассказывал хладнокровный ferus.
Непонимание пришло уже после, нашлось предостаточно острых моментов, рождавших несогласие; сожаление, отчаяние, боль – лишь сейчас в полной мере Александр смог прочувствовать все испытываемые при прочтении эмоции. Но вот неверие…
Александр верил. Верил в каждую выписанную строчку, тогда как разумом понимал, что не хотел бы – не желал осложнять себе жизнь: возможно, не верить было бы проще – отрицать, будто не понимая. Но, когда в каждом действии неизвестного ferus, он распознавал свои собственные отчаянные поступки, обманываться не получалось.
Отложив дневник на кушетку, с облупившимся лаковым покрытием, Александр… ощутил неладное – чувство, прямо-таки вторгнувшееся в зону комфорта. Напряженно оглядевшись, он наткнулся на грузный взгляд – облокотившись о полуразрушенный косяк, на него смотрел Кас.
– И долго ты здесь стоишь? – Александр встал (и когда он успел снова сесть), недовольный скорее собой и своей беспечностью, нежели вторжением друга.
– Минуты две, может, три. – Кас прошел вовнутрь средней по размеру комнаты.
Три минуты – время, за которое Александра могли убить тысячами различных способов.
– Я пришел поговорить, – продолжал невесело Кас, – и получить свои объяснения. На этот раз тебе не удастся уйти от разговора.