– Сударь, отчего вы так настойчиво ищите у себя симптомы болезни? По счастью, у вас нет ни одного из них. Скажу откровенно, если вы не связываетесь с уличными девицами и не посещаете жалкие притоны, то риск подхватить сей недуг минимален.
– Нет, сударь. Несмотря на слухи, я вполне довольствуюсь редкими встречами в заведении. Но… но… скажите, если держать в руках бумаги человека, умершего от сифилиса, я мог бы подхватить болезнь?
– Бумаги? Хм… А как скоро они попали к вам после того, как обнаружилась болезнь? День, два, или больной ещё при жизни давал их вам?
– Нет, он умер лет сто тому назад, – глупо пробормотал Бланшар.
– Ах, сударь, вы, кажется, слишком рано нарушили постельный режим и принялись за работу, – ошарашено произнёс доктор.
Начисто отбросив совет Бурвиля поехать на воды и привести нервы в порядок, Эжен вновь и вновь просиживал за столом, исписывая не меньше пачки бумаги в день. Складывая рукопись в папку, он даже не перечитывал написанное, вообразив, что слишком придирается к самому себе. Ничего, время всё расставит по местам, потом он наверняка сочтёт рукопись вполне достойной. Или же внесёт необходимые правки. Но когда ему вздумалось, наконец, заглянуть в свои записи, его охватил леденящий ужас. Бланшару показалось, что земля ушла из-под ног. Лицо покрылось испариной, руки дрожали так сильно, что листы веером рассыпались по столу. На каждой странице был один и тот же текст! «Итак, я маркиз Патрис Дефорж дю Мерсье, мне минуло шестнадцать, и я чертовски хорош собой… Сам не знаю, отчего я взялся вести дневник, скорее от скуки, что одолевает любого юношу, лишённого добродетели, любителя праздной жизни и не склонного к обучению…» В ускользающей надежде он расшвыривал бумаги на столе, выкидывал на пол содержимое ящиков, буквально ползал по полу, поднимая к глазам очередную страницу, но вглядевшись, с проклятьем рвал её в клочья. Испуганные слуги так и застали хозяина на полу в ворохе мятой изорванной бумаги; он сидел, качаясь из стороны в сторону, и выл, словно раненый зверь.
Доктор Бурвиль лишь скорбно качал головой.
– Вообразите, господин Реманжу, я ведь настоятельно советовал де Бланшару уехать на воды. Кажется, он совершенно подорвал здоровье.
– Не будем впадать в уныние, сударь, – поджав губы, шепнул секретарь барона. – Я и господин Баретт искренне надеемся, что это всего лишь нервное расстройство, вызванное переутомлением. В конце концов, Эжен довольно молод, кажется ему ещё нет сорока.
– Не знаю, что и сказать, сударь. У господина писателя и прежде водились странности. Возможно, он склонен к истерии или в роду его были умалишённые. Но я, конечно же, сделаю всё, что в моих силах.
– Да, да, непременно. Если вам необходима помощь и советы других специалистов, то господин барон готов привезти их даже из-за границы.
Эжен метался в горячке несколько дней. Прислуга шепталась, что хозяин окончательно спятил. Днём он впадал в забытьё и дремал, измученный кошмарами, что донимали его каждую ночь. К вечеру он становился беспокойным, требовал закрыть окна на щеколды, и по три раза уточнял, что входная дверь основательно заперта. Но при этом категорически отказывался от сиделки, заявив, что не потерпит в комнате посторонних.
Бланшар сжимался на постели в комок и с обречённостью приговорённого ждал полуночи. Стоило ему хоть на мгновение закрыть глаза, как его начинали мучить видения, что ещё больше погружали его в пучину безумия. Однажды перед ним возник образ тётки так ясно, словно она сидела в кресле напротив кровати.
– Вот! – торжествующе бросала старуха. – Что я говорила! Все писатели развратники и прощелыги, попробуй возразить! А ты, ко всему, ещё и убийца! Убийца! Убийца! – вопила она. Липкий от пота Эжен сжался у изголовья постели, вцепившись в одеяло, будто оно могло защитить его от опасности. Расширившимися глазами он смотрел на старуху и бессвязно лепетал: