– Роуз, – я краем глаза заметила добродушную усмешку на его лице.
– Замолчи, пожалуйста, – потребовала, прикрывая глаза, – если ты хоть слово скажешь сейчас, я уйду.
– Будешь теперь шантажировать этим? – Ланкмиллер сверкнул глазами.
– Поцелуй меня лучше.
– Хорошо.
И его губы коснулись разгоряченной кожи.
* * *
Так продолжалось еще какое-то время. Каждый раз по одной и той же схеме: он звонит – я срываюсь, где бы ни была. Курсы, прогулка по кафе, чаепитие с соседями. Все равно ни о чем другом думать было невозможно, сознание сразу же застилало жаркой обволакивающей дымкой, и мелкая моторика шла к черту из-за подрагивающих пальцев. А дальше – приятная тяжесть, чужие губы, сбитый шепот и мятые простыни. Последние, кстати, присутствовали не всегда. Иногда мы ограничивались машиной, туалетами дорогих ресторанов или просто безлюдными закоулками глубокой ночью. Такое разнообразие не практиковалось нами даже в мои невольничьи времена. Но сейчас с этим было проще, появилось чувство контроля. Хотя и оно, кажется, было ложным.
Заканчивалось все каждый раз одинаково. Мы расходились, не говоря друг другу ни слова.
А после бессильная шершавая досада подступала к горлу плотным комком. Ломающее кости чувство пустоты, которое эти встречи призваны были заглушить, после них обострялось настолько, что больно было дышать, оно раскрывалось в груди огромной бездонной пропастью и цвело, цвело, съедая медленно изнутри.
Я сидела за столом с включенной лампой до самого утра, пока за шторы не начинал с тенями пробираться дрожащий предрассветный туман. Потом весь день с ног валилась от усталости.
Иногда мы долго говорили во время таких встреч. Я рассказывала о курсах, о соседях, о нечеловеческой полуденной жаре. А Кэри – Кэри очень много говорил об Элен. И это было понятнее и больнее всего.
Я прилежно старалась скрыть от посторонних глаз все безобразие, что творилось внутри, но уже забыла то время, когда у меня хоть что-нибудь получалось нормально. Возможно, оно никогда и не наступало. Да и от контактов с окружающим миром было никуда не деться. Вот, например, курсы оказались ужасно полезным делом, но всего необходимого, конечно, дать не могли. Поэтому готовке меня обучала Миранда. Взамен я драила закопченный кафель над плитой. Занятие бесполезное, но Миру радовало.
После очередной бессонной ночи я третье яйцо мимо сковородки отправила, и моя учительница негодующе всплеснула руками.
– Что ж это такое делается?
– Прости, я… Мыслями далеко.
– Не нравишься ты мне, – серьезно сощурилась девушка. – Будешь так чахнуть на глазах, перестану пускать после полуночи. Пару ночек погуляешь и образумишься. Сразу наведешь порядок со своими этими… Сердечными делами.
Я неловко отмалчивалась, не сообщая, что уже и без ее помощи «пару ночек» бестолково бродила по улицам, пытаясь успокоиться. Скрывать то, что дела именно сердечные, смысла не было. Засосы и укусы слишком сложно было бесконечно скрывать под платками. Я пряталась в комнате, просила Ланкмиллера не усердствовать, но в итоге ни то, ни другое не помогало, и я очень ждала, когда в столицу наконец придет похолодание.
– Чего тут сложного, – рассуждала Мира. – Если у вас любовь, тогда сходитесь уже, что вы маетесь. Нет – так нечего себя мучить.
– Нет никакой любви, – скорлупа крошилась в руках. – Просто он мне дорог как человек.
– Ты сама едва понимаешь, что говоришь, – категорично заявила хозяйка и тут же сменила тон на более мягкий. – Роуз, чего ты хочешь? Ответь себе на вопрос, чего ты хочешь. И все встанет на свои места.
Это правильно, что она меня ругает. Меня, безвольную и дурную, которой пора давно уже брать себя в руки и принимать решения. Я здорово запуталась в этом во всем, знала только, что мне до смерти нужен был кто-то близкий. В груди словно рана сквозная сочилась кровью, и я лихорадочно искала, чем бы ее заполнить и заживить. Это совсем не было тем, что называют любовью – здесь я могла не лгать себе.
Переживания за Кэри тоже отдавались в висках постоянным, негаснущим беспокойством. Если он останется один, вполне вероятно, снова сдастся своей пучине отчаяния, этому мертвенному оцепенению, которое подкрадывается внезапно, а потом врастает ледяной коркой. Но боюсь, что вытянуть оттуда Ланкмиллера не в моих силах. Мне бы самой не пойти на дно.
В номере пахло искусственной хвоей и свежевыстиранным бельем. Я не то чтобы вздыхала, скорее с силой выталкивала воздух из легких, тиская в руках телефонную трубку, снова и снова повторяя про себя слова Миранды.
«Надо уметь отказываться от людей».
Над городом грозовые тучи сомкнулись куполом, но легче от этого не становилось: теперь в набухшем от влаги воздухе парило, и все вокруг словно задыхалось от жара и духоты. Я тоже от нехватки кислорода едва стояла на ногах, мучимая удушьем. Язык превратился в наждачную бумагу и едва ворочался во рту.