Однажды утром допрос вдруг прерывают, заводят меня в лифт и привозят на этаж, где я еще не бывал. Мы проходим по коридору и останавливаемся у двери одной из камер. Наверное, меня хотят сюда перевести. Но нет: подполковник отдает какой-то приказ, охранник зажимает мне рот рукой и поднимает заслонку над глазком в двери. Подполковник спрашивает:
— Посмотрите на этого человека, мистер Винн: вы его узнаете?
Я смотрю в глазок и вижу сидящего на железной кровати Пеньковского. Кисти его рук безжизненно свисают между коленей, голова опущена. У него осунувшееся, поросшее щетиной лицо, но все-таки я его узнаю: да, это Пеньковский. Впрочем, нет: это то, что осталось от Пеньковского. Ужасное зрелище. Он сидит неподвижно, с опущенной головой, — словно бык, ослабевший от нанесенной пикадором раны, кровь из которой, по капле унося силы, стекает по его плечам. Нет, они не пустили Пеньковскому кровь — они высосали его силы голодом и бессонницей. Передо мной лишь его тень. Меня начинает мутить. Я хочу, чтобы он пошевелился, — но он не шевелится.
Алекс, что они сделали с тобой?
Меня ведут назад. Подполковник говорит мне через переводчика:
— Вы сейчас видели предателя Пеньковского, мистер Винн. Он рассказал нам все, так что запираться совершенно бессмысленно.
— Я уверен, что он сказал правду. А правда, как ему отлично известно, состоит в том, что я был в Советском
Союзе только как бизнесмен — и ни в каком другом качестве.
— А как быть с письмами и пакетами? — Он улыбается гаденькой улыбкой: — У нас есть фотографии, на которых ясно видно, как вам передают пакеты. Отрицать это просто глупо с вашей стороны.
Теперь надо соображать очень быстро. Одно из правил, которое мне неустанно повторяли во время подготовки, заключается в следующем: никогда не отрицайте того, что наверняка известно следователю. Отрицание установленных фактов разрушает у следователя иллюзию, что он по капле выдавливает из вас правду. У нас с Алексом была договоренность: в случае ареста признаваться лишь в том, что уже известно, но твердо настаивать, что я только бизнесмен, и ничего больше. Уверен: что бы они с ним ни делали, он будет придерживаться этой версии. Поэтому я говорю:
— Да, он действительно передавал через меня какие-то письма и посылки адресатам в Лондоне и Париже. По его словам, это были деловые письма и подарки. Он просил меня передать их просто потому, что это позволяло сэкономить время. Я не читал этих писем и не рылся в посылках, поэтому не имею ни малейшего представления об их содержимом.
— Но вы, конечно, помните какие-нибудь фамилии и адреса на конвертах?
— Боюсь, что нет. Я не любопытен. Передав их по назначению, я об этом просто забывал.
— А я-то думал, что, как и положено профессиональному шпиону, вы запоминаете такие вещи автоматически!
Я любезно отвечаю:
— Но я не профессиональный шпион!
Уже несколько суток у меня сильно болит нога; ночью мне кажется, что стальные спицы в моем бедре превращаются в леденящие и колющие сосульки. Мои тюремные ботинки сильно жмут: я говорю заместителю начальника тюрьмы, что нечего надеяться на мое сотрудничество со следователями, пока я передвигаюсь, подобно крабу. К моему удивлению, через час заместитель возвращается и заявляет, что вернет не только мои ботинки, но и всю одежду. На допросе подполковник делает гримасу, отдаленно похожую на улыбку, и говорит:
— Ну вот видите, мистер Винн, мы ведем себя вполне прилично, обращаемся с вами культурно.
— Очень рад. Надеюсь, культурное обращение подразумевает и право на бритье, — отвечаю я, почесывая свою щетину. — По-моему, эта растительность просто неприлична.
— Бритва запрещена, мистер Винн. Я уверен, что вы понимаете: нам совсем не хочется, чтобы вы порезались.
— В моем чемодане есть электробритва.
— Электробритвой пользоваться можно.
И вот я уже бреюсь в своей камере. Но ежедневные допросы продолжаются и начинают действовать на меня как снотворное из-за монотонности и отсутствия криков. Мне дают послушать магнитофонную запись нашего разговора с Пеньковским, который происходил в ресторане: Алекс благодарил меня за переданное ему письмо.
— От кого было это письмо, господин Винн?
— Не уверен, что помню точно, но, кажется, от какого-то парижского бизнесмена.
— А почему надо было привозить письма из Парижа контрабандным путем?
— Прошу прощения, но контрабандой я не занимаюсь. Я согласился передать письмо, потому что — думаю, вы не станете этого отрицать — советская почта — не самая оперативная в мире.