— Джин с тоником, — попросил я.
Бармену, одетому в белую рубашку с бабочкой, было лет шестьдесят. Я был единственным клиентом.
Он не торопясь обслужил меня. Я отпил глоток. Здесь джин не разбавляли.
— Вам знаком человек по имени Хесус Маис? — спросил я.
— Да, — сухо ответил он и посмотрел на меня утомленным взглядом. Глубокие морщины разрезали его лицо сверху вниз. Такие морщины чертит сама жизнь. — К несчастью, я его слишком хорошо знаю. Вы его друг?
— Пожалуй, друг — не совсем верное слово.
— Понятно. Он вам тоже подложил свинью?
Я переступил с ноги на ногу и отпил еще глоток.
— Мне он остался должен сорок тысяч песет за все выпитое и съеденное здесь. Для меня сорок тысяч — большие деньги. — Он бросил взгляд на пустой бар. — И это притом, что мы с ним из одной деревни, он дальний родственник моей жены.
— Сорок тысяч, — повторил я.
— Да, сорок тысяч.
Я отпил еще немного. У дверей бара шумели какие-то молодые люди в черном с наголо остриженными головами.
— Дон Хесус Маис, импресарио.
— Импресарио? Не смешите меня. Он всем запудрил мозги, а мы уши развесили. Никакой он не импресарио. Обыкновенный торговый агент какой-то шоколадной компании из Вальядолида, впрочем, даже в этом я не уверен. — Бармен вытер и без того чистую стойку. — Он вас тоже надул?
— Пожалуй, да.
Бармен продолжал надраивать стойку, описывая тряпкой круги. На улице раздался резкий звук клаксона.
— Сколько с меня?
— Сто пятьдесят.
Я дал двести. Дойдя до дверей, я обернулся.
— А девушка?
— Лола? — спросил он.
— Да, Лола.
— Уехала. Пару раз заходила сюда одна, а потом уехала.
Я вышел из бара, осторожно закрыв за собой дверь.
Было холодно. По улицам гулял пронизывающий ветер. Наступала осень, красивое, но не очень уютное время года в Мадриде.
Мне некуда было идти и нечего было делать в этом новом костюме "под английский твид".
Я побрел, сам не зная куда.
Мадрид, октябрь 1985 — август 1986
Перевод с испанского Зинаиды Львовской
ЭКСПЕРТИЗА
Николай Черкашин
ОПЕРАЦИЯ "ДЖЕНИФЕР"
(Повесть-версия)
© Николай Черкашин. 1991.
Что вы делали 8 марта, в пятницу, 1968 года? Припомните, если сможете, если вели дневник… Право, это очень важно.
В этот праздничный день в Тихом океане погибла советская ракетная подводная лодка, бортовой номер 574. Враз оборвались жизни девяноста восьми человек. Правда, в тот день об этом не знал еще никто, даже те, кто отмечал ее путь на секретных картах. Просто в назначенный срок, когда подводный ракетоносец должен был сообщить о прохождении поворотной точки маршрута, лодка на связь не вышла. И хотя это был весьма тревожный факт, никто не произнес страшного слова "погибла". Мало ли что бывает в море — вышел из строя передатчик, залило антенну…
Разумеется, по Тихоокеанскому флоту была объявлена боевая тревога, на поиск лодки вылетели самолеты…
Через месяц, когда иссякли все надежды, родственникам погибших отослали похоронки.
"Уважаемые… (имярек)!
С глубокой скорбью сообщаю Вам, что ваш сын (муж) трагически погиб в океане при выполнении служебного задания. Ваш сын (муж) был хорошим моряком, верным товарищем и навсегда останется в памяти боевых друзей как образец исполнения своего долга перед Родиной. Примите наши искренние соболезнования. Контр-адмирал В.Дыгало".
Еще не прогремели выстрелы на Даманском, еще не запылал Афганистан, но уже случился "Новороссийск", и опыт тайных похорон, накопленный стражами народного покоя со времен ГУЛАГа, отточенный на сокрытии севастопольской трагедии — крупнейшей за всю историю отечественного флота, помог легко спровадить в реку забвения имена погибших. Благо, что подводную лодку с ее несчастным экипажем поглотили километровые глубины.
Вот уж где — концы в воду…
Газетный реквием "Новороссийску", прогремевший спустя треть века после гибели линкора, вызвал детонацию памяти у многих людей. Моряки начали вспоминать вслух. Вспоминать то, о чем приказано было не помнить, — погибших в море товарищей.
Почтовые штемпели на конвертах не дадут приукрасить случай: эти два письма легли в мой почтовый ящик друг за другом с разницей в один день.
Сначала первое, из Ленинграда:
"Здравствуйте, Николай Андреевич!
Ваш адрес сообщили мне в редакции журнала… С большим волнением прочитал документальный очерк о "Новороссийске". Эта беда мне очень близка и понятна, потому что 21 год я храню в памяти другую трагедию, в чем-то похожую на севастопольскую… Подлодка, на которой служил мой отец, капитан 3 ранга Николай Николаевич Орехов, вышла в очередной поход и не вернулась. Вместе с ним погибли еще девяносто семь человек.