Тушь не успела высохнуть, а из Москвы требуют: "Что вы там клопа жарите?! Немедленно материал на передачу! Главком не будет ждать!.."
Карта разрезана на полосы, офицеры помчались на фототелеграф. Ленты поползли в столицу.
А там, на том конце линии, в лихорадочной спешке, не читая, начали выхватывать из аппарата еще сырые полосы и помчались в кабинет к главкому. Сложили полосы на столе:
— Вот, товарищ главнокомандующий, что тихоокеанцы докладывают…
Мы-де в стороне, это они все… Главком, как стало потом известно, надел очки и…
И… на трое суток Москва замолчала. По всем каналам. Ни тебе запросов, ни тебе вопросов. Как в ядерной войне. Тишина.
Спустя трое суток прибыл я по каким-то служебным делам в кабинет начальника штаба флота.
В кабинете — группа начальников управлений, сам начальник штаба разговаривает по красному телефону. С Москвой.
Положив трубку, начальник штаба долго рассматривал меня, как редкостный экспонат, и наконец с известной долей иронии произнес:
— Ну что, герой, доказал свою правоту?
— Выходит, доказал.
— Ну вот, Москва тебе этого не простит. Понял?
— Я это уже усвоил, товарищ адмирал.
Этим история не закончена. Как стало известно, в достопамятный день главком ВМФ был вызван в ЦК КПСС и получил хорошую головомойку, чем и был приведен в ярость. А последняя всегда должна излиться на подчиненный аппарат. Нужны были "стрелочники".
В дело вступил высший эшелон. Советский МИД послал США ноту: "Ваши службы тайно, в нарушение международно-правовых норм, подняли наш корабль".
Госдепартамент США отпарировал: "А вы не объявляли о гибели своей подводкой лодки. Следовательно, по нормам международного морского права это бросовое, ничейное имущество…"
Тогда МИД СССР направил вторую ноту: "Вы-де нарушили покой погибших моряков, осквернили их братскую могилу…"
Госдепартамент США: "Ничего подобного. Погибшие моряки захоронены в море по всем правилам, принятым в Советском Военно-Морском Флоте. Вам направляется копия кинофильма…"
На этом наши правовики-международники и дипломаты замолчали. Ибо сказать было нечего. Как видно, спецслужбы США предвидели и такой вариант.
Прошла шквальная полоса негодований, докладов и объяснений, поиска виновных. Наступил период грозных указаний из Москвы: выделить боевые корабли, направить на постоянное барражирование в район точки "К" (так официально был назван район гибели подводной лодки, бортовой 574) не допустить продолжения американцами работ, вплоть до бомбежки района…
В течение примерно полугода корабли сменяли друг друга в районе точки "К". "Эксплорер" там не появлялся. Командование ВМС США, конечно, следило за действиями наших сил.
Спустя примерно месяц после бурной свары в штаб флота прибыл генерал-лейтенант из Генерального штаба, наверное очень умный: на груди, — два академических "поплавка". Но почему генерал-лейтенант, а не какой-нибудь моряк? Этого я так и не понял.
Вызвали меня, ибо мой шеф наотрез отказался принимать участие во всей этой истории.
Я по приказанию начальника штаба флота представил "красную папку" с подборкой всех накопленных материалов. Генштабист уединился в отдельном кабинете.
Часа через четыре меня вызвал начальник штаба. Генерал-лейтенант подвинул мне "красную папку" и произнес:
— Я внимательно изучил материалы. Я в это не верю.
— Но это факты! — возразил я.
— Все равно не верю. Ибо это технически невозможно.
— Но это факты! — повторил я.
Начальник штаба флота молчал. Я взял "красную папку" и вышел…
Остальное дорасскажу в следующий раз.
"Не тянет ни черта ваша машинка. Замените батарейку либо принесите адаптер. У меня тут розетка есть…"
Объехав с полдюжины московских радиомагазинов, я достал свежие батарейки. Но когда я протянул сверточек нашей "связной" медсестре, та лишь грустно покачала головой:
— Сунгариева у нас уже нет.
— А где он?
— Вчера увезли… В патанатомию… Вот ваш диктофон.
Я еще надеялся услышать его голос с той кассеты, что оставалась в аппарате. Но из динамиков шло ровное шипение — глас небытия.
Два последних фрагмента "истории", как называл Сунгариев хронику подъема ПЛ-574, записанных в блокноте и на пленку, я перепечатал на машинке. Оставалось довольствоваться тем, что есть. В конце концов главное сказано… Я вздрогнул, когда через месяц вытащил из почтового ящика письмо, надписанное знакомым почерком. На марке стоял кишиневский штемпель.