Я ничего не имел против Траски. На поверку он оказался гораздо симпатичнее, чем его изображали газетчики, и, судя по всему, спас мне жизнь. Но одно дело — чувство благодарности, и совсем другое — здравый смысл. Если есть возможность, я предпочел бы вести с ним переговоры одетым как подобает и с заряженной пушкой в кармане, а не жалким инвалидом на больничной койке.
Странный эффект дает подсобное переодевание. Говорят, не одежда делает человека, но испытайте на себе, скажем, в случае, если не дай Бог угодите в больницу. Снимите с себя привычный костюм, облачитесь в пижаму — и почувствуете, как сразу превратитесь в больного. А позднее, когда вас наконец выпишут домой, у вас моментально улучшится самочувствие от одного лишь факта, что вы опять одеты, как здоровый человек. Конечно, благодаря этому не излечишься, зато не будешь ощущать собственной ущербности.
Как бы там ни было, но я испытал прилив бодрости, когда выпрямился в полный рост, напялив на себя шмотки «гориллы». Пиджак на мне болтался как на вешалке, но где вы видели элегантно одетого частного сыщика? Медленно, с минутными передышками я заставлял себя вышагивать по комнате; пот лил с меня градом, а сердце колотилось, как у подростка при первом свидании. Я постоял подольше, собираясь с духом, после чего повернул к двери. Она оказалась незапертой. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя и вышел из комнаты. У двери не оказалось охранника, и коридор был пуст. Судьба избавляла меня от необходимости испробовать, в какой степени ранения нанесли ущерб моему снайперскому искусству. Да оно и к лучшему. Чемпионом по стрельбе я никогда не был, а сейчас, с трясущимися руками, мог попасть разве что в слона, безропотно подчинившегося своей участи. Миновав полутемный коридор и спуск в несколько ступенек, я очутился в знакомой гостиной. Похоже, гостиная эта с ее мексиканскими коврами и выбивающимся из стиля мозаичным полом начала всерьез действовать мне на нервы. Но деваться было некуда, и я, стараясь ступать по возможности бесшумно, пересек ее. Выбравшись из дома, я сунул руку с пистолетом в карман и попытался шагать походкой человека, знающего здесь все ходы-выходы и озабоченного неотложным делом. Я старался не упасть от усталости, не горбиться от боли и не думать о последствиях, если наткнусь на кого-нибудь из знающих меня в лицо.
Двигался я в том направлении, куда удалились два молодчика, столь «учтиво» впервые доставившие меня сюда. Особняк был вместительный, длинный, казалось, конца ему не видать. Я брел понурясь, как солдаты Наполеона при отступлении из Москвы. Правда, в отличие от меня, их не ждали в конце пути роскошные лимузины. Полумертвым дотащился я до угла и увидел перед собой просторную автостоянку. Зрелище это придало мне сил: четыре автомобиля на выбор — предположительно, с незапертыми дверцами и торчащими ключами зажигания. Небольшой, спортивного типа «мерседес», черный «линкольн», белый «шевроле» и кремовый «форд» средних размеров… От добра добра не ищут. Я плюхнулся на сиденье «форда», который стоял ближе других, включил мотор и, вцепившись в баранку руля, рванул к подъездной аллее. Вслед раздались суматошные выкрики, охранник у ворот испуганно отскочил в сторону, открывая путь мчащемуся на полной скорости автомобилю, и я свернул на обсаженную деревьями дорогу. Ехал я, должно быть, минут двадцать — сам не зная куда и лишь чудом избегая столкновения с другими машинами. Затем сил моих хватило лишь на то, чтобы выключить мотор. В следующую секунду я упал головой на руль.
Очнулся я среди дня. На мостовой гоняли в футбол полуголые смуглые ребятишки, мяч с громким стуком ударился о дверцу машины, но им было наплевать. Впрочем, и мне тоже. Стайка сорванцов показалась мне самым прекрасным зрелищем, какое когда-либо представало моим глазам. Сам не зная как, я попал в наиболее безопасное место. Здесь меня не станут искать ни Траски, ни капитан Виллис, ни сам дьявол. Здесь могут всего лишь перерезать глотку, если задержишься до ночи. Я тронул машину с места. Ребятишки неохотно расступились, давая мне дорогу, один из них покрутил пальцем у виска, полагая, что я пойму этот международный жест, и прокричал мне вслед какое-то слово по-испански, но с интонацией, на всех языках означающей одно и то же. Я сознавал, что иду на риск, раскатывая в этой колымаге, но выхода не было. Добираться автобусом в моем состоянии было немыслимо, а у таксистов Виллис тотчас же разузнает, в какую машину я пересел. Пришлось пойти на риск, но, видимо, в этот день удача сопутствовала мне. Без всяких осложнений я добрался до своего «мустанга» и, пересев на испытанного, резвого коня, почувствовал себя ковбоем в седле.