Мне многое предстоит забыть.
Валентин Королев
ЛИЧНОЕ ДЕЛО
© Валентин Королев, 1992.
В три года я мечтал стать машинистом и водить такой же огромный, пыхтящий сладким туманом романтики паровоз, как те, что громко свистели на либавском вокзале, куда водила меня на прогулки мама.
В пять лет я не чаял души в соседе-пожарнике, который в золотом, причудливо изогнутом на затылке шлеме приезжал домой на сверкающей ярко-красной машине с серебряной лестницей и звонким колоколом.
На помню, был ли я октябренком, но в соответствовавшие этой партийности годы, и в бывшем Кенигсберге, и в бывшем Пиллау, владел дотами, землянками и складами всех образцов стрелкового оружия и военной амуниции советского и германского производства, как и многие другие пацаны послевоенных пригородов, изрытых траншеями, снарядами и авиабомбами.
Я любил море, боевые корабли и матросов, которые, вместо того чтобы пить в увольнении водку, большими компаниями приходили в наш сад на Судостроительной улице полежать на траве, поесть несметных яблок и отведать домашней снеди со стола своего командира.
В одиннадцать я услышал с пластинки «Караван» Дюка Эллингтона в исполнении Роэнера и влюбился в трубу. В двенадцать играл на ней в школьном духовом оркестре, а через несколько лет — на танцплощадках Северодвинска, в котором все знали друг друга в лицо. Отсутствие в те годы класса трубы в местной музыкальной школе я воспринимал едва ли не как трагедию, и до сих пор, как о неисправимой ошибке, вспоминаю свой отказ играть в городском эстрадном оркестре (семья уезжала в Москву, где родился и до службы на флоте жил отец).
В столице я выучился на водолаза и два года с перерывом на матросскую службу на Северном и Черноморском флотах доставал из московских водоемов больших и маленьких утопленников. Здесь, по примеру коллеги и приятеля Васи Мещерякова, написал заявление в Высшую школу КГБ и вскоре стал чекистом в отличие от Васи, имевшего, по его словам, тетку во Франции.
Не так давно я видел Васю по телевизору — здорового, мужественного, немного погрузневшего с той поры водолаза, без тени сожаления в глазах о содеянном им в этой жизни.
Нет, что ни говорите, а тетка во Франции — это не так уж плохо. А может, даже очень хорошо. Не будь ее, не было бы теперь у Васи этих честных добрых глаз. И не было бы таких рук — тоже добрых и чистых, возвращающих земле текущий между пальцами прах утопших. Ни глаза, ни руки, ни мысли его никого больно не жалили, осталась голова на плечах, и не утратилось ощущение собственной нужности.
Я выбирал сам. Был неуправляем и доверчив одновременно. Всей душой внимал книжкам и кинематографу. Верил, что власти предержащие, даже если они в чем-то и ошибались, в целом были честными и порядочными людьми, желавшими всем нам светлого будущего. Я шел бороться с «закоренелыми врагами социализма», заполонившими пять шестых обитаемой суши и «посягавшими на счастье» моей родной одной шестой. И не верил отцу, наглядевшемуся на морских особистов и убежденному, что КГБ — рассадник лжи, бездарности и интриганства…
Уже давно нет паровозов; пожарники не звонят в колокола, носят некрасивые армейские каски, ездят на блеклых автомобилях и никогда не знают, где взять воды, чтобы потушить огонь; флотские офицеры крадут из матросских посылок колбасу; ни один музыкант не играет «Караван» на двух трубах. Может, это оттого, что я много лет творил зло, пишу банальные стихи и прихожу на Арбат, чтобы продать их там по рублю за штуку. И я кладу трешник в жестяную банку арбатского секстета за то, что его «Караван» больно жалит мне душу.
В.К.
Сентябрь 1990 г.
Эта история произошла в те времена, когда наш народ в едином порыве шел к высотам развитого социализма, когда всеобщее дело считалось личным делом каждого, а личное дело каждого имело секретный номер в КГБ.
Вместе с тем отдельные отщепенцы, в жилах которых все еще текла наследная кровь гнилой интеллигенции и прочих недобитков, не желали мириться с дарованной им Великим Октябрем объективной реальностью, отражавшей всю многогранность марксистско-ленинского учения и притязаний современных руководителей КПСС на научность своих трудов.
Численность, демография и этнография отщепенцев вызывали озабоченность у капитанов коммунистической идеологии и беззаветно преданных им сотрудников компетентных органов, воплощавших в себе характерные черты предыдущих поколений, щит и меч предержащих.