— Похоже, что этот гадский фонарь еще при Дзержинском разбили, а наши мужики только вчера в него лампочку ввернули. Рви вперед! Видишь, объект прямо на нас прет?
Включенный еще со времени связи с Зинкой мотор сытно рыгнул, и «уазик», громко фырча, выскочил на Сретенку, где не мешкая повернул направо, на запретительный знак. Эта деталь не укрылась от внимания Птицына.
— Второй! Второй! Ты где, сука, прячешься? Срочно подтянись!
Эфир, разбуженный криком Первого, встрепенулся, заверещал тональными и наполнился перебивавшими друг друга голосами разведчиков, уже было подыскавших укромные дворики под стоянки для своих «коробочек». Ревя моторами, три машины заметались по прилегавшим к Сретенке переулкам. Объекта нигде не было.
Птицын увидел, как на тем же месте, откуда пятнадцать минут назад сорвался «уазик», остановилась набитая мужиками «Волга» с женщиной за рулем. В том, что это была «наружка», он ничуть не сомневался. Для милиции и мафии он никакого интереса не представлял. В преследовавших его машинах сидели одни русские. Это обстоятельство сняло возникшее у него поначалу подозрение в слежке со стороны сионистской контрразведки, слухи о существовании которой муссировались в еврейских и чекистских кругах. Значит, это были люди Петра Захаровича, разлюбезного его опера, на встречу с которым он сюда приперся.
Выйдя из темного подъезда, дверь в дверь с которым встала машина чекистов, он улыбнулся сидевшей за рулем миловидной, лет тридцати женщине и скрылся в проеме арки, над входом в которую весело горел кем-то заботливо отремонтированный старый фонарь.
Сводка № 7/1/412
наружного наблюдения за объектом
Птицын
по заданию тов. П.З.Тараскина
(Фрагмент)
Выйдя из метро на ст. «Колхозная», Птицын, проверившись, пошел по ул. Сретенка в сторону пл. Дзержинского, свернул направо в Колокольников переулок и, не оглядываясь, вошел в подъезд известного Вам дома.
Начальник отдела полковник Ю.КЛузгин.
Болото
(Из личного архива Ефима Клеста)
Матово-черная вуаль ночного тумана
скорбно свисает
на тупо блестящий от сырости асфальт
с острых узких плеч переулка,
неподвижно и удивленно торчащих
в тягучем фосфоресцирующем небе.
Небо медленно движется,
цепляясь за кровельное железо,
кромсая себя на длинные фиолетовые полосы туч,
скручивающихся в спираль
вокруг изумрудной луны,
отрешенно висящей
над тощим кривым тельцем переулка,
холодеющим у меня под ногами.
Его грязные, в дождевых потеках
каменные руки,
покрытые желтыми и красными язвами окон,
безжизненно лежат по бокам мостовой.
От них пахнет сырой краской,
из черных арок несет гнилостью и потом.
Я смотрю на этот труп,
колеблемый туманом,
и мне хочется
кощунственно растоптать его ногами,
но я не в силах оторваться
от покосившегося фонарного столба
с выбитыми глазами
как от последней опоры в своей жизни.
Неужели я умру здесь,
на щербатом асфальтовом дне
городского болота,
бестолково цепляясь
за безжизненно торчащую из него
чугунную соломинку?
Ее мокрая ржа царапает руки и лоб,
озноб пробегает по всему телу сверху вниз,
огненным обручем сжимает мошонку,
стреляет в гортань
и крошится по телу мурашками.
Изморозь лезет за воротник
и смешивается с холодным потом на позвоночнике.
Никто на свете не знает, как я сюда попал,
и я тоже этого не знаю…
Время было позднее, и от Петра Захаровича разило пивом и «Беломором».
«Это лучше, чем с утра, когда он источает смесь суточного перегара, пота и мускатного орешка», — думал Фима, раздеваясь в полутемной прихожей, куда падал свет из гостиной. В спальне и на кухне было темно — видимо, хозяйка гостила у дочери по случаю вчерашнего праздника
Обычно, когда он приходил на явку, Наталья Петровна открывала ему дверь на условный звонок, здоровалась и уходила на кухню приготовить чай или что-нибудь покушать для него и Петра Захаровича.
В течение нескольких последних лет представление Фимы об органах КГБ ассоциировалось у него с добродушным лицом содержательницы явочной квартиры и с затрапезной, но с претензией на благообразность физиономией капитана Тараскина.