Резолюция начальника отдела: „Хабалову, Тараскину. Переговорите с 5-й службой о возможности опубликовать что-нибудь из стихов агента. Э.Губанов“.
После недавнего назначения заместителем Хабалова Петр Захарович, можно сказать, не вылезал из кабинета старого собутыльника и непосредственного начальника. С утра он уже хлопотал там по хозяйству, и минут через пятнадцать после начала рабочего дня два капитана пили крепко заваренный чай или кофе — в зависимости от степени осознания ими окружающей действительности.
Когда было слишком тяжело, после короткого перекура шли в одну из многочисленных в округе пивных точек. Около одиннадцати в любой из них можно было встретить немало оперативников из самых разных отделов, служб и управлений. Общность интересов способствовала сближению подразделений и оперативному взаимодействию между ними. Во всяком случае уже через пять минут после захода два капитана вкушали пенящееся блаженство из тяжелых запотевших кружек.
Так было и на этот раз.
На подоконнике на лоскуте грубой оберточной бумаги отливали бронзой куски разорванной руками ставриды холодного копчения. Рыбку взяли по дороге, как и ржаной хлеб, от которого они отламывали хрустящие душистые корочки и вслед за ставридой отправляли в горящие с похмелья желудки, сладко причмокивая при этом лоснившимися от рыбьего жира губами.
Легкий кайф и единение с коллективным подсознанием завсегдатаев питейного заведения располагали к решению самых насущных вопросов, входивших в компетенцию контрразведки. По причине отсутствия вышеозначенных условий в кабинете начальника отделения попытка Тараскина поговорить с Хабаловым о Цинике за чашкой кофе потерпела провал. Зато после второй кружки пива, способствовавшего слиянию чекистского духа с аурой зала, Аркадий Алексеевич уже без посторонней помощи поднял интересовавшую его заместителя проблему:
— Похоже, что Губанов всерьез решил сделать из твоего Циника мировую известность. Как ты сам-то на это смотришь?
— Ему сверху видней, — вдруг безразлично ответил Петр Захарович, у которого та же доза почему-то вызвала обратную реакцию.
— Будешь возвращаться, загляни на четвертый этаж к идеологам. Пусть пораскинут мозгами.
— Вас понял, мой капитан. Но не мешало бы по этому поводу издать предваряющий телефонный звон на вашем недосягаемом для нас уровне. Ваши связи с Пятой службой сулят неповторимый успех любой совместной операции.
— Бутылку ставишь?
— Так вместе же вчера весь ресурс промотали! — воскликнул Тараскин, размашисто очерчивая пивом и ставридой контуры исчерпанного ресурса.
— Займи у Градова.
— Шеф, он в кабаке больше нас выложил и потом за такси платил, когда нас по домам растаскивал.
— Крепкий мужик, — кивнул головой Аркадий Алексеевич, не подавая виду, что эти фрагменты вчерашнего вечера начисто стерлись в его памяти. — А ты вот змия трескаешь, как сапожник, и, как сапожник, себя ведешь, — констатировал он, удаляясь от темы вчерашнего финала. — На хрена ты в оркестре дебош устроил? Просто счастье, что мент знакомым оказался!
— Я не сапожник, а капитан советской контрразведки. И „семь сорок“ принципиально слышать не желаю из-за несложившихся отношений между СССР и Израилем.
— Говно ты и сачок, — продолжал Хабалов с присущей приятелям откровенностью. — Ни плясать, ни работать не желаешь. Вся страна, — он ткнул пивной кружкой в сторону очереди к соску, — государственные планы перевыполняет, а ты за целый месяц ни одного толкового сообщения от своих агентов не получил.
Тут он осекся, заметив, что последняя фраза вызвала живой интерес у той части зала, которая не имела чекистского образования. Занятый рыбкой Петр Захарович продолжал громко отстаивать зашатавшуюся офицерскую честь:
— Как и у всей супердержавы, у меня, конечно, есть определенные проблемы с качеством. Зато с количеством все в порядке.
— То-то твои ухари уже по третьему кругу своих друзей закладывают, — понизив голос, уколол старого агентуриста Аркадий Алексеевич. — Нам шпионов ловить надо, а не кухонных антисоветчиков выявлять. Скажи, кто теперь Солженицына не читает?