В Черкассах навалило снегу, ноябрь вышел тяжелый, злой, как ОВИР, у мамы на дворе завалило сарай. "Щоб вин сказывся", — сказала мама по телефону.
Георгию эти сараи — поперек горла, вместе с текущими крышами, заборами, теплицами и прочей мелкопоместной прозой. Все эти прелести входили в такой контраст с институтом и московским мироустройством, что Георгий не то — говорить кому, а и думать — кривился. Однако, поди ж ты, на деканат эти простые и грубые хлопоты подействовали магически. Ниночка, когда Георгий попросил о досрочной сдаче сессии и прямо объяснил причину — просто онемела. Ломара Юсуповна, юрисконсульт со стажем — не знала, куда деть глаз. Даже Барановича разобрало.
— А матерьял есть? — строго спросил он.
— Есть там… Бруса немного… Ну, и шелевка, — застенчиво ответил Георгий.
— Ну-ну, — одобрил Баранович, подписывая заявление, — шелевка, говоришь?
Георгий приготовился сдать сессию на пятерки: ходили нервные слухи, какие всегда ходят перед распределением — что сильное сокращение, что отзывают посольства, что брать будут отличников или коммунистов.
Пятерки добыть легче, когда сдаешь досрочно. Измотанная комбинациями списков на летнюю стажировку " в среде носителей языка", профессура была близоруко падкой на просторный разговор "за жизнь" с неоперившимся студентом.
Отчим очень разволновался, в какую Корею пошлют Георгия, завел себе на работе карту мира и показывал сотрудницам, где та Корея, где наша… "а от тут, бачишь, как близко — Япония".
После бала слух по институту пошел шквалом, с Георгием стали настойчиво здороваться люди, которых он в упор не знал, все с комсомольскими значками. В комитете секретарь встречал стоя и улыбаясь заранее. Даже Хериков принялся выбирать выражения, церемонился, как на приеме, и сделался осторожней в обращении.
Марина исчезла.
"В конце концов — для нее так лучше, — думал Георгий. Пусть сочтет, что и я — подонок как все, ей же легче. А Хериков, может быть, не подонок — пускай".
Сашулька, совершенно сбитый с толку, остался, кажется, счастлив, что так это все произошло близко от него, такие важные события. Особенно веселился Георгий, когда Сашулька, бывало, усаживался пить кофе вдвоем с Татьяной. Казалось бы — сияй, счастье рядом! Куда там. Краснея от натуги, он чего-то пыжился, не мог вовремя понять — о чем она тут спрашивает, зло глядел по сторонам — все ли видят.
Самолюбие Сашульки публично купалось в ванне согретого тщеславия — (Побединская! с ним! разговаривает!).
Но Георгий тянул.
— Слышь, эта… А че ты тянешь-то? — равнодушно спросил Шамиль.
— Сказать тебе правду? — Георгий прищурился. — Ты что, хочешь, чтобы все поняли — как я устроил себе практику в загранке? Свадьбой? Выкусите! — Георгий разогрелся до того, что конопушки пропали куда-то под кожу. — Чтобы я дал этим животным повод… Я сделаю себе практику сам, понял? А уж когда вернусь… Будут деньги — будет и пища, как говорит Арсланбек.
Шамиль только хмыкнул.
К началу декабря Георгий получил четыре пятерки. Перед последним экзаменом — история Кореи — купил на Киевском вокзале билет домой. Постоял на высоком крыльце кассового зала, всунув руки в карманы плаща. Прищурился на Министерство, один на один, огромный герб на нем — досадно стиснутый с обеих сторон туловищами двух близнецов-гостиниц. Герб одиноко плыл в голубом колодце — над Бородинским мостом, набережными, привокзальной площадью, по небу неслись мелкие облака, и, казалось, герб трепещет вырваться из узкого ущелья гостиниц — Интурист-I и Интурист-II, взмыть на вольный простор, иллюзия была сильной, Георгий мальчишески впился в герб глазами, в самую сердцевину, где ручка молота пересекает жало серпа и дальше втыкается в Австралию, впился, желая — как это хоть раз случается с каждым — проверить гипнотические способности. Поднапрягся, усилился, но тут его ткнули сзади чемоданом пониже колен, и он резко, по-клоунски, присел, тут же вскочил обратно — огромный детина в черной искусственной шубе уже пер свой чемодан-вагон дальше пo лестнице, обкладывая всякую следующую ступеньку. Георгий спустился вслед с смутным ощущением досады.
Готовиться к экзамену Георгий не стал — Талалаев Леонид Борисович, душа-человек, книжный жук. Да и настроение не то. Лезли мысли, что надо будет сказать маме про невесту, отчим съедет с копыт, дурак, когда узнает, кто у нее отец… Блин, и ведь на свадьбу еще припрется, расфуфырится в свой желтый галстук ("Кримьплин!" — надев галстук, громко говорил отчим в зеркало и неприятно смеялся) да еще примется интеллектом нажимать: "Вы знаете, внутренний мыр подростка такой подверженный… особенно в Корее…", о, боже!..