Так что бомбить и штурмовать данное лётное поле, на котором скопилось около 8–10 % всех боевых самолётов округа, противник мог практически безнаказанно. Разве что орудия 7-й отдельной бригады ПВО, оберегающей Минск, могли попытаться отпугнуть от аэропорта гипотетического вражину. Но, зная наперёд, как легко немцы в самом скором будущем будут бомбить столицу Белорусской ССР, Дмитрий Григорьевич испытывал огромные сомнения по поводу возможностей данных зенитчиков в плане сбережения находящейся на земле советской авиации от немецких авиаударов.
Апогеем же их визита на аэродром и проведения учебных вылетов, стала авиационная катастрофа.
Если в течение двух часов около трети крылатых машин 160-го и 162-го ИАП-ов с нервами и матами всё же оказались выпущены в небо, то вот первое звено новичков из только формируемого полка ПВО пошло на взлёт лишь спустя 2,5 часа после объявления учебной тревоги. Ведь командиру этого полка, по причине полного отсутствия своей наземной инфраструктуры, пришлось съездить на поклон к руководству белорусского отделения ГВФ[2], дабы одолжить у тех вообще всю потребную вспомогательную технику: бензовозы, водомаслозаправщики, автостартеры, так как «коллеги по ремеслу» делиться отказались напрочь — самим не хватало.
Но, как показали дальнейшие события, лучше бы майор Сапрыкин этого не делал.
Если первое звено 184 полка, в котором служили лишь только-только окончившие училища молодые лётчики, относительно нормально ушло в полёт, то вот второе повстречало в небе непредвиденную преграду.
Из-за того, что нос И-16 при нахождении самолёта на земле всегда был сильно задран вверх, пилоты этих машин при взлёте вообще не могли видеть, что же творится прямо по ходу их движения. Хоть как-то ориентироваться в обстановке в эти моменты им помогали сигналы ракетами или же флажками, подаваемыми с командного пункта. Но поскольку никто вообще не озаботился созданием такого временного пункта, предупреждения о существующей опасности банально не последовало.
И вот, когда очередная тройка «ишачков» начала свой разбег для взлёта, на их пути откуда-то нарисовался заходящий на посадку немецкий пассажирский самолёт Ju-52, подошедший к аэродрому на малых высотах.
Ему-то прямо в лоб едва и не влетел командир звена, поскольку, в отличие от своих ведомых, сумевших в последний момент разглядеть «препятствие» и тут же принявшихся уводить свои машины в стороны, не мог знать, какая угроза образовалась прямо по курсу его движения.
Лишь когда разогнавшийся по ВПП истребитель оторвался хвостовым костылем от земли, и машина приняла горизонтальное положение, он смог увидеть, что движется чётко навстречу садящемуся самолёту.
— Что они творят! Что творят! — буквально взорвался негодованием Мерецков, брызжа слюной в мертвецки бледное лицо Копца и тыкая пальцем в сторону идущих на столкновение друг с другом самолётов. Будто генерал-майор мог дать какой-либо ответ.
— Это кто вообще! Это куда он! — параллельно возопил Павлов, после чего перешёл исключительно на нецензурную брань, не забывая при этом активно работать руками с ногами в попытке убежать от летящей с неба смерти. И в этом деле его поддерживали вообще все находившиеся рядом люди, мигом порскнувшие тараканами во все стороны.
А дело всё обстояло в том, что столкновения лётчикам всё же вышло избежать. Но вот аварий — нет.
Если пилот «ишачка» не стал поднимать свой самолёт в небо и продолжил пробег по земле, пока его И-16 не клюнул носом, зацепив пропеллером поверхность, что привело к капотированию и последующему перевороту вверх шасси, то те, кто управлял Ju-52, постарались увести свой самолёт в сторону. Но у них не срослось.
Из-за нехватки скорости трёхмоторный пассажирский самолёт сорвался в сваливание, устремившись прямиком в скопление командирских легковушек и спасающихся бегством краскомов. Тяжёлый Юнкерс просто не смог за какие-то секунды набрать требуемую скорость для осуществления манёвра уклонения, что и предопределило печальный конец.
Раздавшийся совсем недалеко за спиной ввинчивающийся в уши истеричный вой работающих на максимальных оборотах моторов, в одно мгновение перешедший в резкий грохот и навсегда замолкший, заставил Дмитрия Григорьевича тут же броситься ничком на землю. Самолёт, конечно, бомбой не являлся. Но тоже был попросту обязан разлететься во все стороны осколками или же более крупными обломками, сеющими исключительно смерть. Что, в принципе, и произошло.