И, что также было крайне удивительно, примерно до середины 1930х годов, пока не оказался разгромлен «кружок по интересам маршала Тухачевского и Ко.», это даже не пытались особо скрывать от простого народа, то и дело демонстрируя подобный подход к несению воинской службы во всевозможных художественных фильмах о быте военных! Лишь в фильмах последних лет сей нелицеприятный для советского общества факт попытались замазать или как-то скрыть, начав делать куда больший акцент на быт красноармейцев и младшего командного состава. Но сама-то проблема при этом никуда не делась — комплекс этакого карманного Наполеона местного значения довлел если не над каждым вторым, то над каждым четвёртым высокопоставленным краскомом уж точно.
Хотя, с другой стороны, чего ещё можно было ожидать, если в Красной Армии до сих пор хватало выходцев из нижних чинов царской армии, где они в своё время и наблюдали своими собственными глазами схожее отношение к себе и им подобным со стороны офицеров? Вот и вылезало наружу ранее сидящее глубоко внутри присущее каждому человеку тщеславие, когда они сами достигали определённой ступени армейской карьерной лестницы.
А чем ещё всегда отличалось поведение подобных персон в любой строгой иерархической структуре? Конечно же, откровенным подобострастием к вышестоящим!
Вот и Павлов в ущерб обороноспособности своего военного округа, занимавшего всю территорию Белорусской ССР, а также в ущерб безопасности всего Советского Союза до дрожи в коленях боялся нарушить хоть в самой малости получаемые из Наркомата обороны указявки. Порой до невозможности дурные и глупые указявки, совершенно не коррелирующие со складывающимся у западных границ страны положением.
Чего только стоил приказ, категорически запрещающий заранее минировать любые мосты на приграничных территориях! Приказ, пришедший даже не от Генерального штаба Красной Армии и не от наркома обороны, а от Главного управления политической пропаганды КА[2]! Пропагандисты указывали командующим округов, как именно тем следует исполнять свои обязанности! И все им безропотно подчинялись, даже не пробуя возразить хоть что-либо в ответ!
— Кто там у нас сейчас управляет ГлавПУРом[3]? Ага. Армейский комиссар 1-го ранга Запорожец Александр Иванович, — покопавшись в доставшейся ему «по наследству» памяти, выудил оттуда данную информацию «обновлённый» Павлов. — Ни одного дня не командовал даже взводом, не говоря уже о чём-то большем. Продвигался, так сказать, исключительно по политической линии. И вот такой персонаж, среди многих прочих, указывал тебе, как выстраивать оборону округа! — с немалым негодованием уставился он в ответно вылупившееся на него отражение. — Маразм! Как есть маразм! А мы потом ещё удивлялись, чего это немцы в начале войны так быстро продвигались по всем возможным направлениям! А тут им, можно сказать, зелёный свет везде заранее включили и чуть ли не красную ковровую дорожку расстелили из-за откровенной глупости одних и не менее откровенного лизоблюдства других! Вот уж правда, дурак в руководстве страшнее вражеского шпиона. Шпион, опасаясь разоблачения, хоть что-то будет делать правильно, а дурак — вообще всё запорет, и при этом сам не поймёт того, сколь сильно он подгадил всем и каждому. Но теперь хоть что-то, да обязано будет измениться. Пусть далеко не всё, что хотелось бы. Однако что-то — всё же лучше, чем ничего!
Ложиться досыпать Дмитрий теперь уже Григорьевич не стал, и потому как бы отныне уже его супруга отправилась на кухню греметь посудой, слегка пеняя на то, что не вышло выспаться в единственный выходной день.
Да, на календаре числилось 15 июня 1941 года, что для Павлова означало лишь одно — до катастрофы осталось всего-то 7 дней, за которые предстояло спасти всех и всё, кого и что только можно. Но сделать это предстояло так, чтобы, ни враги, ни свои не обратили на его действия излишнего внимания. Ведь, начни он резко двигать целые дивизии, не говоря уже о чём-то большем, и те же немцы, струхнув, вполне себе могли начать нападение раньше намеченного срока.
Насколько он помнил из почёрпнутой в далёком будущем информации, окончательное решение о точной дате начала войны было принято в Берлине всего как пару-тройку дней назад. И то она могла быть сдвинута по получении в войсках определённого кодового слова. А потому оставалась опасность привнесения его действиями ещё более негативных изменений. Всё же знание того, что всё начнётся именно 22 июня, могло стать его персональной палочкой-выручалочкой в грядущем противостоянии. И потому статус-кво требовалось сохранить, во что бы то ни стало.