Наблюдать за ним было легко. Даже слишком. Герман появлялся в поле зрения Анны с завидной регулярностью. Каким-то образом они теперь сидели за одной партой, в столовой он подсаживался всегда именно за её стол, постоянно пытался поговорить с девушкой. В общем он был таким же доставучим, но в глазах прошлой Анны самой ослепительной личностью, как же билось её сердечко каждый раз, когда он обращал внимание на неё. Анну раздражала эта реакция тела, но со временем, больше узнавая своё забытое прошлое она понимала, то, что она испытывала сложно было назвать любовью с первого взгляда, так что со временем просто смирилась.
Ещё одной бедой было то, что, несмотря на ускоренный ход событий (от чего Анну порой даже бросало в раздражение), сам сон никак не заканчивался. Она уже потеряла счёт дням, не понимала, сколько времени провела здесь и когда наконец сможет вырваться.
Но в этой ловушке был и свой плюс — важный, едва ли не единственный. Благодаря сну Анна всё больше узнавала о собственном прошлом: где училась, чем увлекалась, как жила. А главное — начинала видеть людей в истинном свете. Тот, кого она когда-то считала героем, оказался ничуть не лучше монстра. Хоть это и не было особым секретом, учитывая её прошлый сон.
Матушка очень любила Анну — в этом не было сомнений. Но любовь эта была какой-то перекошенной, искажённой, и оттого пугала куда сильнее равнодушия. Сама же девушка словно не замечала, что с ней происходит, покорно принимая эту «заботу» как должное. Потому что любила маму, доверяла ей, верила, что она права, что так и правда будет лучше.
Анну бесило, что кто-то неумолимо контролирует каждое её движение. Всё вокруг казалось огромной ловушкой, а она в ней — даже не птицей в клетке, а безвольной театральной куклой: дёргают за ниточки, заставляют улыбаться, кивать, делать вид, что всё хорошо. Сон диктовал, что и когда ей делать, мама следила за каждым шагом, прикрываясь самыми сладкими словами.
При этом Анна из сна будто и не была настоящим человеком — у неё почти не оставалось права на выбор. Единственным, что не поддавалось контролю, оказались её чувства к Герману. И от этого Анне было особенно горько: обидно за ту, другую себя, запертую в этом сне, и за себя настоящую, вынужденную смотреть на всё со стороны.
Дни здесь были однотипны, школа—дом и всё в быстрой перемотке, друзей у Анны не было, даже те девушки были просто одноклассницами. Изредка разговаривала с Германом и то только по его инициативе. Единственное удовольствие для Анны было рисовать того кролика. Вот он сидит на полях в тетради, жуёт травушку на клочке бумаги. Вид этого кролика был для неё гораздо приятнее, чем вечное лицезрение Германа. Иногда как в детстве Анна рисовала медведей, но они в отличии от крольчат с того случая перестали быть столь приятными. Ей вообще этот сон уже не нравился, скучный до ужаса и бесконечно длинный. Так она думала, пока не случилось это.
Тот день, как бы странно это ни звучало, начался довольно странно: к ним в квартиру приехала тётя её отца. Это случалось уже не в первый раз за время этого дурацкого сна — или чем бы оно ни было. Присутствие этой женщины сильно нервировало маму, а когда нервничала мама, нервничала и сама Анна.
За последние десять лет никто ни разу не навещал отца, ему даже не звонили. Лишь изредка мама посылала с его телефона поздравления родственникам. Бабушек и дедушек по отцу у Анны не было. В принципе, из родственников у него была только эта тётя. Анна не знала, что там у них случилось, — помнила лишь, что квартира, в которой они жили, досталась отцу по наследству, а тётя, когда‑то пыталась её забрать. «Мне нужнее, — говорила она тогда, — у меня двое детей и муж, а мы ютимся в однушке. Я как раз могу отдать её своему дорогому племяннику». Но у неё ничего не получилось, даже несмотря на родственные связи. В итоге, обиженная до глубины души, она отказалась с ним как‑либо пересекаться и помогать по жизни.
Теперь же, уже почти неделю, она забегала к ним по утрам и спрашивала, где её «дорогой» племянник, почему он не отвечает на звонки, и требовала встречи с ним. А сегодня, превзойдя саму себя, она вместе с мужем и чемоданами ввалилась в их прихожую и заявила, что не уйдёт из этой квартиры, пока не встретится с ним.
«Тогда ждите до конца света», — так и подмывало сказать Анне, и даже мысленно улыбнуться от такого ехидства. Она сама себе удивлялась: эти сны её явно портили, вытаскивали наружу то, чего она никогда не позволила бы себе в реальности. Но здесь тело было бесконтрольно, и единственным способом хоть как‑то выпустить это колючее недовольство оставались мысли.