— Говорят, она даже улыбалась, когда маму забирали.
— Ну а чего ей плакать? Теперь она может делать что хочет.
— Если мать — убийца, то и дочка пойдёт по её стопам. Это в крови.
Слова расползались по школе, как чернила в воде, — быстро, бесследно въедаясь в каждый угол, в каждую перемену, в каждый взгляд. Раньше на Анну не обращали особого внимания: её не избегали, не боялись, просто не замечали — и в этом равнодушии она сама была отчасти виновата. Но теперь равнодушие сменилось чем‑то куда более тяжёлым: любопытством, приправленным презрением, и от этого было куда больнее.
Анна отошла в сторону, прижалась спиной к стене рядом с пожарной лестницей — туда, где свет был тусклее, а шаги прохожих звучали глуше. Пальцы невольно сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, и эта маленькая боль хоть на секунду отвлекала от той, что разрасталась внутри. Она не знала, чего хотела больше — сжаться в комок, стать невидимой, или закричать, чтобы этот гул голосов наконец стих.
И тут из‑за угла выскользнула компания ребят — те самые, что громче всех шумели в столовой. Впереди шёл парень с кривой усмешкой, будто эта ухмылка была его щитом, защищавшим от любой совести.
— Смотри‑ка, кто тут у нас, — протянул он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Героиня дня.
Анна снова опустила голову, чувствуя, как щёки обжигает стыд, а в груди всё сжимается в тугой узел. Она ждала, что сейчас начнётся привычная волна насмешек, что слова снова ударят, как камни.
Но неожиданно рядом с ней появился Герман. Она даже не услышала его шагов — он просто оказался здесь, будто всегда стоял где‑то неподалёку, только ждал момента, когда понадобится. Он шагнул чуть вперёд — не перекрывая Анну полностью, но ровно настолько, чтобы между ней и этими ребятами возникла тонкая, но ощутимая граница. Не стена, но намёк на то, что здесь нельзя просто так топтать чужие чувства.
— У тебя ко мне вопрос? — спокойно спросил он, глядя парню прямо в глаза. Голос звучал ровно, без вызова, но в этой ровности была сила — та, что не нуждается в крике. — Если нет — проходи. Тут не сцена.
Парень на секунду замер, будто не ожидал, что кто‑то ответит, тем более — так спокойно и уверенно. Его ухмылка дрогнула, потеряла свою привычную наглость. Он фыркнул, махнул рукой и пошёл дальше, бросив через плечо что‑то неразборчивое. Его компания двинулась следом, но уже без прежнего напора, будто ветер, который только что рвал крышу, вдруг ослаб и превратился в обычный сквозняк.
Когда они скрылись за поворотом, в коридоре снова стало тихо. Только батареи продолжали своё тихое, монотонное гудение — привычный, почти уютный звук, который вдруг показался Анне чем‑то надёжным.
Она подняла глаза на Германа. В груди что‑то дрогнуло — не боль, а скорее удивление: как это вообще возможно, что один человек может сделать так, чтобы мир стал чуть меньше давить?
— Зачем ты это делаешь? — тихо спросила она, голос звучал непривычно хрупко, будто мог рассыпаться от любого резкого звука. — Ты ведь можешь просто… не замечать. Как все.
Герман пожал плечами, будто речь шла о чём‑то совсем незначительном — о том, чтобы придержать дверь или поднять упавшую тетрадь.
— Потому что это неправильно, — просто ответил он. — И потому что ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались.
Он помолчал, потом добавил чуть тише, будто эти слова давались ему чуть труднее:
— А ещё потому, что мне важно, чтобы ты знала: не все верят этим словам. Не все думают, что «это в крови».
Анна хотела что‑то сказать — оправдаться, поблагодарить, объяснить, почему она такая неудобная, почему отталкивает тех, кто пытается помочь. Но слова рассыпались, как сухие листья под ветром во дворе, и не складывались ни в одну понятную фразу. Вместо этого она просто кивнула, и этого оказалось достаточно.
— Пойдём, — Герман кивнул в сторону лестницы. — До звонка ещё семь минут. Можем посидеть в библиотеке. Там тихо. И никто не будет шептаться.