Они шли по коридору, и Анна вдруг заметила, что теперь, когда рядом был Герман, взгляды, которые раньше казались обвинениями, становились просто взглядами. Кто‑то смотрел с любопытством, кто‑то с жалостью, а кто‑то вообще не смотрел, потому что был занят своими делами. И от этого становилось чуть легче: мир не был сплошным судом, в нём всё ещё оставались места, где можно было просто идти рядом с кем‑то и не оправдываться за каждый шаг.
***
Свидание в СИЗО было устроено в маленькой комнате с глухими стенами и узким столом, разделявшим их, будто граница между двумя мирами. Анна пришла задолго до начала, стояла у входа, теребя край свитера — того самого, который мама когда-то купила ей на распродаже, сказав: «Он тёплый, в нём не замёрзнешь». Теперь этот свитер казался ей чем-то вроде доспеха — будто если держаться за привычное, то не так страшно будет сказать то, что накопилось.
Мама выглядела иначе. Не просто уставшей — будто из неё вынули ту внутреннюю пружину, которая всегда заставляла её держаться прямо, даже когда всё шло наперекосяк. Лицо стало тоньше, черты резче, а в глазах застыла такая тишина, какая бывает после долгого крика.
Они сели друг напротив друга. Между ними лежала тонкая пластиковая перегородка — не для защиты, а чтобы ничего нельзя было передать. Анна хотела протянуть руку, коснуться маминых пальцев хоть на секунду, но знала: нельзя. И от этого хотелось плакать, но она сдержалась.
— Мам, — тихо начала Анна, голос чуть дрогнул, и она поспешила его выровнять. — Я хотела рассказать… про то, что было, пока тебя не было рядом. В школе… было непросто. Все шепчутся за спиной. Но мой одноклассник Герман он не такой, он добр ко мне.
Мама слушала, не перебивая, только чуть наклоняла голову, ловя каждое слово, будто боялась пропустить хоть слог. Когда Анна замолчала, в комнате повисла тишина — не пустая, а тяжёлая от того, сколько всего в неё не влезло.
— Понятно, — наконец тихо сказала мама.
Анна чуть вздрогнула — не от холода, а от того, как странно прозвучало это «понятно».
— Мам? — осторожно сказала Анна.
Она прижала ладонь к перегородке, не касаясь, просто близко-близко, будто тепло могло просочиться сквозь пластик. Мама сделала то же самое с той стороны. Их ладони почти совпадали — как отражение друг друга.
— Скоро суд, — сказала мама уже другим тоном — собранным, будто она снова надевала на себя броню. — Адвокат говорит, что срок давности и моё признание сильно играют в нашу пользу. Есть шанс, что дело прекратят. Или дадут условное.
— Главное, чтобы тебя не посадили, — тихо сказала Анна. — Остальное… мы как-нибудь переживём.
Мама кивнула, будто закрепляя это обещание.
— Мы переживём, — повторила она твёрдо. — Но пока меня нет, ты держись подальше от всех этих «просто рядом». Пусть будут люди, которые ничего от тебя не хотят. А мальчики… они не умеют беречь чужое горе. Моя девочка такая добрая, я боюсь что Герман может воспользоваться этим.
Анна снова кивнула. Не потому, что была согласна, а потому, что видела: для мамы это не каприз, не ревность, а способ уцепиться за хоть какую-то ниточку контроля над тем, что происходит с её дочерью.
Время вышло быстро — слишком быстро. Охранник кашлянул, давая понять, что пора заканчивать. Анна встала, последний раз посмотрела на маму, стараясь запомнить не решётку и не форму, а её глаза — в них всё ещё была та самая мамина сила, которую ничто не могло сломать.
— До суда, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
— До суда, — повторила мама и чуть наклонила голову, будто хотела что-то ещё сказать, но сдержалась. — И помни: ты ни в чём не виновата. Ни в том, что было, ни в том, что будет.
Анну проводили обратно, и когда она вышла на улицу, весенний ветер ударил в лицо, свежий, резкий, будто смывал с неё тяжесть этих стен. Она глубоко вдохнула и пошла вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречий: ей хотелось одновременно и доказать маме, что она послушная, и в то же время где-то глубоко внутри шептало, а может стоит ослушаться хотя бы раз.
***
Анна очнулась от пронзительного звона будильника — и на миг замерла, вглядываясь в знакомые очертания комнаты, будто пытаясь понять: её ли это постель, её ли это комната, её ли вообще эта жизнь? Ощущение чужеродности было таким острым, что хотелось зажмуриться и не открывать глаза, пока мир снова не станет понятным.