С резким движением она швырнула будильник на пол. Тот ударился о паркет и затих, словно испуганный её вспышкой.
— Надо было давно тебя выкинуть, — пробормотала Анна, и в собственном голосе ей послышалась чужая, горькая интонация.
С каждым днём настроение портилось всё сильнее: малейшая деталь раздражала, привычные вещи казались враждебными. Дом, который, когда‑то был убежищем, теперь давил стенами, будто пытался что‑то ей напомнить — или, наоборот, заставить забыть. А город и вовсе пугал: улицы казались лабиринтом без выхода, а сама она — чужестранкой в нём, не знающей ни дороги, ни даже собственного имени в полной мере. Сердце разрывалось от противоречивых эмоций — обиды, страха, злости и какой‑то глухой, тягучей тоски, от которой хотелось свернуться в комок и спрятаться.
Анна глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки, и снова легла, приложив холодные ладони к вискам — голова пульсировала от боли, будто внутри стучали молоточки. Ей не хотелось вставать, не хотелось видеть этот день. Хотелось лишь снова уснуть и досмотреть тот сон — или не сон, — где всё было чуть яснее, где она хоть что‑то понимала.
Закрыв глаза, она постаралась максимально расслабиться, дышать ровно, отпустить напряжение. Сон не шёл, но боль понемногу ослабевала, становясь не такой острой, скорее привычной, как старая рана, которая ноет перед дождём.
Вскоре, как обычно, в дверь постучали. Анна вздрогнула — этот стук, такой привычный, теперь казался вторжением в её хрупкое уединение. Это наверняка Ирина. Но когда Анна заглянула в глазок, вместо подруги увидела её мужа.
Впервые она воспользовалась цепочкой, приоткрыв дверь лишь на несколько сантиметров — так, чтобы никто не смог её резко распахнуть. Взгляд мужчины был пугающе пустым, неподвижным, будто за ним не было ничего — ни мыслей, ни чувств, ни самой жизни. Анне казалось, что на неё смотрит мертвец: в этой неподвижности таилась угроза, холодная и безличная.
Она почувствовала странное, почти нелепое облегчение от того, что он не двигался, не пытался ворваться внутрь. Но это же и настораживало ещё сильнее: неподвижность иногда страшнее ярости. «А вдруг нападёт? Опасны ли они?» — мысль металась в голове, как испуганная птица в клетке, и Анна не знала, как на неё ответить. Она не сводила с него глаз, будто если моргнёт — всё изменится.
— Доброе утро. Что ты здесь делаешь? — спросила она, не особо надеясь на внятный ответ. В прошлый раз, когда он заговорил, она не услышала ни слова — только невнятное бормотание, похожее на помехи.
— До…ро…у…тро. Ир…се…ня…дёт, — прозвучало в ответ. Его речь была отрывистой, словно сигнал плохо настроенного радиоканала: слова дробились, теряли чёткость, но смысл пробивался сквозь помехи. «Доброе утро. Ирина сегодня не придёт».
Это не было удивительным — в глубине души Анна почти ждала чего‑то подобного. Она мельком глянула на настенные часы: 10:24. Возможно, Ирина приходила раньше, но не стала будить её, решив, что лучше дать поспать. А может, просто не смогла.
Но почему вместо Ирины пришёл её муж — вот что казалось по-настоящему странным. И ещё один вопрос, тихий, но настойчивый, стучал в висках: почему теперь она могла его слышать? Раньше она слышала только Беллу, а остальных старательно избегала, будто между ней и ними была невидимая стена. А теперь эта стена дала трещину.
Анна всё так же не отводила от него взгляда, будто боялась, что если моргнёт — он окажется уже не за дверью, а рядом с ней, слишком близко, чтобы успеть что‑то сделать.
— Я поняла. До свидания, — коротко бросила она и закрыла дверь прямо у него перед носом. Щёлкнул замок — тихий, но отчётливый звук, словно ставил точку в странном, нелепом разговоре.
Сделав глубокий вдох, Анна постаралась унять дрожь, которая то и дело пробегала по спине. Сна не было ни в одном глазу, но и сидеть на месте, позволяя мыслям кружиться по кругу и накручивать себя, она тоже не могла. Каждая минута в четырёх стенах будто подстёгивала страхи, заставляла их расти, обрастать деталями, которых не было.
Анна не понимала, как Марго и старик Грибанов могли так спокойно находиться на улице, будто не замечая всех этих… существ. Будто мир оставался прежним, а не трещал по швам, обнажая что‑то жуткое под привычной оболочкой.
Сегодня был четверг — а значит, пора на работу в библиотеку. Анна сомневалась, что найдёт там что‑то интересное или хоть какое‑то объяснение происходящему. Да и выходить не хотелось — каждая улица теперь казалась ловушкой, каждый прохожий — потенциальной угрозой. Но всё же это было лучше, чем сидеть и ждать, пока воображение дорисует то, чего и так хватало с лихвой.