Она обняла медвежонка, и внезапно её окутало тепло — такое настоящее, будто она прижималась не к игрушке, а к родной матери. Мама не была идеальной, не была «нормальной» в общепринятом смысле, но она любила Анну, а Анна любила её. Несмотря на всё: на контроль, на тёмные стороны её натуры, на то, что она была убийцей…
Только сейчас Анна осознала, как сильно скучает по ней. Но теперь она стала осознаннее, твёрже — и больше не пойдёт ни у кого на поводу.
— Я обязательно выберусь, и мы поговорим, мама, — тихо пообещала она.
Положив мишку на место, Анна снова прошлась вдоль полок. Многие книги были ей знакомы, как и их содержание — будто кто‑то собрал здесь всё, что она когда‑либо читала. Некоторые тома выглядели идентично, но страницы внутри оставались пустыми.
«Возможно ли, что это просто скопление книг, которые я когда‑то читала?» — мелькнула мысль.
В самом дальнем, «новом» отделе, как ей показалось, могло найтись что‑то об этом странном месте. Но поиски оказались тщетными. Зато здесь оказалось множество книг по воспитанию детей и сборников рецептов — странное соседство, которое лишь усиливало ощущение нереальности происходящего.
Вернувшись к кровати, Анна вновь взяла медвежонка и крепко прижала к себе, закрыв глаза. Она надеялась, что хотя бы во сне найдёт ответ, что там, в лабиринте сновидений, откроется хоть какая‑то подсказка.
Анне снился день суда над мамой. Холодный зал, чужие лица, сухие формулировки, от которых у Анны звенело в ушах. Суд прошёл быстро, буднично, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о каком-то мелком нарушении. Зал был почти пустым: только Анна, Герман, пара незнакомых людей и журналисты, которым хватило пяти минут, чтобы потерять интерес.
Прокурор говорил о превышении пределов необходимой обороны, о том, что мама могла поступить иначе, вызвать полицию, убежать. Адвокат упирался на систематическое насилие, на страх, на то, что в тот момент женщина действовала на инстинктах, не имея времени на размышления.
Судья, женщина с усталыми глазами, слушала, кивала, делала пометки.
Когда пришло время приговора, в зале стало тихо.
— Учитывая обстоятельства дела, срок давности преступления, а также заключение психиатрической экспертизы, суд постановляет: освободить от уголовной ответственности. Направить на принудительное лечение в психиатрическое учреждение закрытого типа.
На секунду в мамином лице мелькнуло что-то похожее на непонимание, будто она услышала не то, что ожидала. Она слегка наклонила голову, словно пыталась разобрать слова заново, будто если она услышит их ещё раз, они изменятся.
— Это… ошибка? — произнесла она тихо, но так, что все в зале услышали. — Я не больна. Я просто… защищала.
Адвокат положил ей руку на плечо, но она не почувствовала этого жеста. Её взгляд метался между судьёй и Анной, будто она искала в чьих-то глазах подтверждение, что это неправда.
Анна хотела подойти к ней, сказать хоть что-то, но не смогла. Слова застряли в горле, а когда мама повернулась к ней, в её взгляде не было ни вины, ни сожаления — только растерянность человека, который всю жизнь строил маршрут, а теперь внезапно оказался на чужой дороге.
Когда всё закончилось, Герман ждал её у выхода. Он знал, что у неё нет зонтика, а на улице уже с полчаса как шёл дождь — не ливень, а упрямый, серый, промозглый, который пробирался под воротник и заставлял ёжиться.
— Я тебя провожу, — сказал он, едва она вышла, будто это было самое естественное в мире дело.
Анна хотела отказаться, привычно спрятать глаза и сказать: «Я сама», но в его взгляде было столько тихой заботы, что язык не повернулся. Вместо этого она просто кивнула, и они пошли рядом, стараясь держаться под одним зонтом.
Капли барабанили по куполу зонта, а порывы ветра швыряли струи дождя сбоку — так что отдельные капли всё равно находили лазейку: стекали по волосам Анны, собирались в тонкие ручейки на плечах и срывались с кончика носа. Она куталась в тонкую куртку, тщетно пытаясь сберечь остатки тепла, но сквозь сырость и пронизывающий холод всё равно пробивалось то тихое тепло, что исходило от Германа.
Ей было странно, почти неловко приятно от этой простой заботы — от того, что он не пытался её разговорить, не сыпал пустыми утешениями, не старался заполнить тишину, будто стыдясь её боли. Он просто шёл рядом, чуть наклонив зонт в её сторону, прикрывая как мог, и этим одним движением словно говорил: «Я тут. Ты не одна».