Но потом пришла первая капля. Тёплая, тяжёлая, она упала прямо на страницу, расплывшись тёмным пятном. Анна нахмурилась, не понимая, откуда она взялась. Потом вторая — уже на руку. Она машинально стёрла её, но тут же почувствовала, как что‑то течёт по щеке.
Дотронувшись до лица, она замерла. Щёки были мокрыми. Не от дождя. От слёз.
Слёзы катились всё быстрее, начали попадать в нос, щипать глаза. И только тогда Анна поняла, что плачет.
Да, возможно, Герман ей и не нравился так, как положено в книжных романах: сердце не замирало, колени не подгибались. Но он был прекрасным человеком. И, пожалуй, единственным, кто видел её настоящую и всё равно оставался рядом. Единственным её другом.
И теперь она сама оттолкнула его. По чужой воле. По слову, которое приняла как истину, потому что верила тому, кто должен был её защищать.
Анна закрыла тетрадь, положила голову на скрещённые руки и наконец позволила себе не быть сильной. Дождь за окном всё шёл, и ей казалось, что он плачет вместе с ней.
Анна проснулась резко, в холодном поту, чувствуя на себе чей‑то тяжёлый взгляд. Над ней нависла фигура куклы‑библиотекаря. Сердце подпрыгнуло к горлу, мышцы напряглись, готовые к бегству или защите. Но кукла лишь проскрипела:
— Библиотека закрывается.
— Хорошо, я ухожу, — быстро ответила Анна, стараясь унять дрожь в голосе.
Она хотела рвануться к выходу, вырваться из этого странного, давящего пространства, но кукла вдруг схватила её за предплечье — крепко, безжалостно, будто пальцы были выточены из камня.
— Ключ…
— Д‑да, вот, — Анна торопливо достала ключ, вложила его в холодную ладонь куклы и, едва освободившись, бросилась прочь, не оглядываясь, стремясь оставить позади и зловещее здание, и его жуткого стража, и всё, что с ними связано.
Когда она выбежала, прямо перед ней стоял знакомый автомобиль мятного цвета. Сердце ёкнуло и пропустило удар. Она не хотела сейчас никого видеть, а Германа — особенно. После того сна, где она оттолкнула его, слова всё ещё звенели в ушах, обжигая стыдом. Он казался таким настоящим: заботливым, терпеливым, видящим её насквозь — и оттого было ещё больнее от того, как жестоко она с ним обошлась. Ко всему прочему он всё ещё казался нормальным можно было предположить, что он настоящий, а раз настоящий то может помнить или вспомнить то, что было между ними.
Анна уже хотела скользнуть мимо, спрятаться за углом, раствориться в серых улицах, но тут дверь машины распахнулась. Из салона вышел Герман… и в ту же секунду реальность треснула.
Это был не он. Не настоящий. Перед Анной стояла кукла — точная копия Германа, но с той самой неживой застылостью, которая выдавала подделку. В глазах не было тепла, только тусклый отблеск, будто стекло вместо зрачков. Движения были чуть угловатыми, как у заводной игрушки, которую завели слишком сильно.
Анна попятилась, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Если даже Герман — кукла, значит, нигде нет ничего настоящего. Ни одного безопасного уголка, ни одного человека, на которого можно опереться.
— Анна, — проскрипел голос, и от него по спине побежали мурашки. Это был голос Германа, но искажённый, будто пропущенный через сломанный динамик.
Она покачала головой, будто это могло стереть увиденное.
— Нет… нет, не надо, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается: к этой кукле, к городу, к миру, который вдруг стал чужим и враждебным.
Кукла сделала шаг вперёд, протягивая руку, и Анна резко развернулась, снова бросившись прочь. Ноги несли её по тротуару, мимо витрин, мимо людей, которые казались одинаково пустыми, одинаково ненастоящими. Она бежала, пока лёгкие не начали гореть, а мир не превратился в смазанную серую полосу. Пока не добралась до собственного дома по крайней мере в этом городе он и правда был её.
6 день
Проснулась Анна в небольшой студии, а не знакомой и как бы странно не звучало породнившейся двухкомнатной квартире. Деревянный пол, который скрашивал лишь цветастый ковёр, потолок с водными разводами и бежевые стены.
В углу притаилась кухонька — совсем крохотная, с узкой столешницей и маленькой раковиной. Рядом, прислонившись к стене, стояли стол и два стула. На столе в небрежной куче валялись какие‑то документы, конверт, пара чеков и одинокий карандаш.