Сверху лежал договор купли-продажи, который гласил:
«Шишкарева Анна Сергеевна, именуемая в дальнейшем „Продавец“, с одной стороны, и Крупнова Раиса Денисовна, именуемая в дальнейшем „Покупатель“, с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем…»
Полистав документы, Анна вдруг окунулась в воспоминания — тяжёлые, колючие, словно цеплявшиеся за каждую строчку и не желавшие отпускать. Перед глазами всплыла сцена, которая повторялась в её памяти с пугающей регулярностью: вскоре после суда Раиса начала настойчиво давить на неё из‑за квартиры.
— Раз племянник умер, то квартира должна уйти мне, — говорила тётя таким тоном, будто озвучивала не просьбу, а непреложный закон, высеченный в своде семейных правил. — Ты всё равно тут не останешься. Тебе эта тяжесть ни к чему. А мне… хоть память. Хоть что‑то от него.
Анна опускала глаза, нервно теребя край свитера, и не находила слов. В тот момент она отчётливо понимала: тёте Раисе нет дела ни до её отца, ни до самой Анны — ей нужна лишь жилплощадь. Тётя хотела поступить с ней так же, как когда‑то обошлась с её отцом. Но история повториться не успела: дело разрешилось довольно быстро. Раиса не могла претендовать на квартиру — и виной тому была давняя история, случившаяся примерно двадцать лет назад, когда отцу Анны было столько же лет, сколько теперь ей.
После всего, что обрушилось на неё, Анна мечтала лишь об одном — сдать экзамены и уехать из этой квартиры как можно скорее. Оставаясь дома одна, она чувствовала себя чужой в этих стенах. Каждый вечер перед её внутренним взором, живой и беспощадной, вновь и вновь разворачивалась та самая сцена — будто она переживала тот день наяву. Это терзало душу, не давая ни минуты покоя. И тогда, устав от гнетущей неопределённости, она решилась предложить сделку: продать квартиру Раисе.
В итоге Анна поступила в местный университет — не смогла уехать далеко от мамы. Она продолжала наведываться к ней, и эти встречи были для неё одновременно и опорой, и горьким напоминанием обо всём, что пришлось пережить.
Полистав документы и отложив их в сторону, Анна наткнулась на тетрадь — что‑то вроде личного дневника, который она начала вести после суда над матерью. В тот день будто что‑то изменилось навсегда, сдвинулось с места, и мир стал казаться чужим, настороженным, будто подглядывал за ней из каждого угла.
Страницы хранили неровный, местами рваный почерк — будто слова выводили в спешке, пока внутри всё сжималось от страха:
«Я чувствую чей-то взгляд»
«Мне кто-то постоянно пишет, он знает, что я делаю, где я нахожусь. Иногда мне приходят фотографии»
Анна провела пальцами по строчкам будто после этого они могли изменится, но ничего не происходило. Оставив тетрадь, она поискала в квартире ещё какие-то заметки, но больше ничего кроме календаря, газеты и кастрюли с гречкой в холодильнике у Анны не было.
Быстро переодевшись в душевой, она решила погулять, чтобы немного сбросить напряжение и подышать свежим воздухом.
В коридоре Анна увидела, как из квартиры напротив выходит худощавая девушка с ребёнком на руках. В её взгляде читалась такая глубокая усталость, будто она несла на плечах не только малыша, но и целую череду невысказанных историй. Они молча вместе подошли к лифту. Годовалый малыш с любопытством смотрел на Анну, и, когда она поворачивала к нему голову, мило улыбался — на что она сама не могла не улыбнуться в ответ.
Потом они вышли на улицу, и, когда Анна подумала, что сейчас они разойдутся в разные стороны, оказалось, что идут в одну. Стало немного неловко. «Она же не подумает, что я её преследую? Всё же мы идём на детскую площадку», — подумала Анна, но она не особо могла контролировать свои действия. Ещё более неловко стало, когда они сели на соседние лавочки: она даже посмотреть в ту сторону не решалась.
Первой нарушила тишину незнакомка, пересев к Анне.
— Вы наша новая соседка?
— Да, меня зовут Аня.
— А меня Ирина.
Только услышав знакомое имя Анна решилась взглянуть в лицо молодой мамы. Хоть девушка перед ней была худой, с усталым лицом и довольно безразличным взглядом, её черты лица были удивительно знакомы. Перед ней была реальная Ирина, но в отличие от Германа, она была совсем не похожа на ту, что она знает. Ирина из города Х была полноватой, веселой женщиной, у которой точно не было детей, хотя может Анна чего-то не знала.