Молчание затягивалось. Анна теребила края рукавов видимо размышляя о том, что спросить. По тому что она успела увидеть у Анны не было никогда друзей, так что ей было явно сложно начать разговор первой. Не считая матери, единственный человек с которым она общалась хоть как-то был Герман. Но даже так почти всегда именно он был первым кто заводил разговор. Тишина, прерываемая только от чего-то тяжкими вздохами малыша, длилась так долго, что стало некомфортно и неловко, ей хотелось хоть что-нибудь сказать, чтобы прервать это. Но видимо Анна в прошлом была слишком стеснительна ведь от обычной попытки поговорить у неё потели ладошки и плыло перед глазами. Наконец она произнесла, переводя взгляд на Ирину:
— Давно вы здесь живёте?
Девушка выглядела более расслабленно и будто бы не замечала состояния Анны. Возможно, ей был в принципе без различен этот разговор, из-за чего Анне казалось, что она зря сейчас волновалась.
— Год или чуть больше. Переехали, когда… В общем неважно.
Анна впервые с начала знакомства заметила проявление хоть каких-то эмоций Ирины, и они были не самыми приятными. В её голосе просквозила не высказанная боль.
Ирина покачала коляску, будто собираясь с мыслями.
— Часто тут гуляете? — спросила она негромко.
— Д‑да… — Анна сглотнула. — Пытаюсь… привыкать.
Ирина кивнула, будто поняла больше, чем было сказано. На её запястье проступил бледный синяк, тут же скрытый рукавом. Она перехватила взгляд Анны и резко одернула рукав ниже.
— Погода сегодня хорошая, — пробормотала она, глядя вдаль.
— Да, — Анна ухватилась за нейтральную тему. — Солнце… греет.
Так начался их странный диалог — обрывистый, с долгими паузами, где каждое слово давалось с усилием. Но постепенно фразы становились длиннее. Анна узнала, что Ирина переехала полгода назад, что её ребёнок — от человека, который «не оправдал ожиданий». Ирина, в свою очередь, уловила в Анне немую панику перед обыденными вещами: выбором скамейки, решением, куда повернуть, даже перед вопросом «хотите чаю?» в местном кафе.
Через неделю Ирина принесла термос с травяным чаем и две кружки.
— Я подумала… может, вместе посидим? — она поставила посуду на лавочку, избегая прямого взгляда. — Если вы не против.
Анна кивнула. Чай оказался горьковатым, но тёплым — таким же, как редкое прикосновение человеческой заботы. И в этом тепле было что‑то почти забытое: ощущение, что ты не одна, даже если рядом сидит почти незнакомая женщина с грустными глазами и синяком под рукавом.
Так и пошло: из неловких встреч на площадке потихоньку вырастало что‑то своё, тихое. Не какая‑то там идеальная дружба из фильмов, а настоящая — из тех, что держится не на общих шутках, а на том, что ты можешь просто сидеть рядом, и тебе не надо ничего объяснять.
Они с Ириной быстро поняли друг про друга простые вещи. Можно молчать — и никто не станет давить: «Ну скажи хоть что‑нибудь». Можно прямо сказать: «Мне сейчас тяжело, посиди тут», — и Ирина просто посидит, не будет сыпать советами. И самое главное — в глазах друг у друга они перестали видеть свои собственные страхи. Вместо этого видели обычное: уставшую женщину, которая тоже пытается держаться.
И в этом «тоже пытается» было столько надежды, что она даже немного удивляла саму Анну. Потому что раньше надежда представлялась ей чем‑то большим: громким, ярким, как в книжках. А тут она оказалась маленькой и будничной. В кружке чая, которую Ирина молча ставила перед ней. В том, как Анна брала малыша на руки, чтобы Ирина хоть пять минут посидела и просто подышала. В этих мелочах будто становилось чуть легче дышать и самой Анне.
Она всё ещё вздрагивала от каждого уведомления в телефоне. Всё ещё иногда ловила себя на том, что оглядывается, будто кто‑то идёт следом. Но теперь она могла сказать: «Мне страшно». И не ждать, что её начнут успокаивать или, хуже того, отмахиваться. Ирина просто кивала: «Побудь тут. Я рядом». И этого хватало.