Впрочем, сейчас этот вопрос казался почти бессмысленным. После сегодняшнего сна мысль о встрече с Андреем была для Анны едва ли не страшнее, чем присутствие этих пустых копий её родителей. Ведь, по сути, она смотрела бы на того, кого убила.
Теперь в доме Анны было больше людей — словно само пространство решило заполнить пустоту, которую она столько лет старательно обходила стороной. Раньше она жила здесь только с Беллой, и тишина была привычной, почти родной. А стоило ей впервые всерьёз задуматься: «А где моя семья?» — и они тут же появились, будто кто‑то исполнил её невысказанное желание.
Но этому миру уже не обмануть Анну. Её взгляд теперь не был затуманен, как у других, кто принимал всё происходящее за чистую монету. Она видела их насквозь: эти фигуры двигались слишком плавно, улыбались слишком ровно, говорили слишком правильные фразы. Возможно, дело было в осознанности — в том странном чувстве, когда ты понимаешь: это сон, это иллюзия, это чья‑то чужая декорация. Анна не знала точно, но чувствовала одно: эти копии не причинят ей вреда. В конце концов, они не были живыми. Но даже так их присутствие пугало — будто кто‑то пытался насильно вернуть её в прошлое, заставить снова стать той послушной девочкой, которая кивает на каждое слово и не задаёт вопросов.
Девушка решила уйти из дома. Теперь он не был её домом — по крайней мере, не тем местом, где можно было выдохнуть. Везде было лучше, чем там.
Анна вспомнила Дмитрия Грибанова. Сейчас, возможно, она была похожа на него тогда — такого же потерянного, будто мир забыл, куда его положить. Ей стало интересно, как он сейчас, нашёл ли свой дом. Она помнила странное правило этого места: когда человек уходил, о нём забывали. Так было с Евгением… Но о Дмитрии, кажется, ещё помнили. Хотя спрашивать об этом у копий было бесполезно — только нервы себе трепать. Да и какой толк выпытывать правду у тех, кто сам состоял из лжи.
— Ай!
Девушка вскрикнула, схватившись за ногу. Только сейчас она заметила, что идёт босиком, в одной домашней одежде. Ещё одна нелепость этого места: здесь даже зимой не было холодно. По воспоминаниям Анны, зима — это про мороз, про куртки, шапки, варежки, про то, как пальцы немеют, если забыть перчатки. Здесь же можно было выйти на улицу хоть голой — и не замёрзнуть.
Несмотря на странный комфорт этого мира, возвращаться домой не хотелось. Камешки впивались в ступни, но не настолько, чтобы плакать от боли. Это была терпимая, почти незаметная боль — такая, которая лишь напоминала, что она всё ещё чувствует.
— А у старика Грибанова хотя бы тапочки были, — тихо пробормотала Анна, будто пытаясь удержать в голове хоть что‑то настоящее, хоть какой‑то кусочек прошлой жизни.
Она не знала, куда идёт. Просто петляла вокруг домов, иногда заглядывая в окна, где за стёклами мелькали чужие, но подозрительно знакомые лица. Вскоре она вошла в лес. Это был не тот парк, где она гуляла с Беллой: тот был ухоженным, с аккуратными дорожками, фонарями и гирляндами, которые светились даже летом. Этот лес находился в другом месте и выглядел иначе. На окраине ещё виднелись остатки украшений — гирлянды, нелепо обвивавшие голые ветви, словно кто‑то пытался нарядить зиму. Но чем глубже Анна заходила, тем спокойнее становилось вокруг. Украшения исчезали, деревья росли гуще, а воздух будто становился чище.
Правда, тишина здесь была странной, почти неестественной. Птицы не пели, не слышалось ни шороха зверей, ни треска сухих веток под лапами. Диких животных Анна здесь никогда не видела. Да и птиц, если честно, тоже. Единственными живыми существами, которых она встречала в этих краях, были Белла и белая кошка, принадлежавшая Герману.
Если так задуматься, то в памяти всплывал тот момент, когда он пытался успокоить её, рассказав о том, что в детстве у него была кошка, но она умерла.
Анна остановилась, прислушиваясь к тишине. Ни ветра, ни крика совы, ни даже далёкого лая собаки. Только её собственное дыхание и тихий шорох собственных шагов. Она подняла голову, глядя вверх, туда, где кроны смыкались над ней, отсекая небо.
И вдруг среди этой тишины мелькнуло белое пятно. Кошка выскользнула из‑за ствола старого дуба и замерла, уставившись на Анну. Не мигая. Не шевелясь. Только хвост чуть подрагивал.