Анна замолчала. Слова кончились, но тишина теперь не давила. В ней было место для понимания, для грусти, для той самой жалости, которую она наконец позволила себе почувствовать.
— Я не оправдываю его, — тихо сказала она, глядя в нникуда, будто та могла подтвердить, что всё это правда. — Мне просто жаль его. Как и жаль мою мать.
Дмитрий не спешил отвечать — просто сидел, поглаживая кошку, и слушал, как ветер шевелит ветви, а где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, доносится тихий звон — может, с соседней улицы, может, из другого слоя реальности.
— Знаешь, — наконец тихо произнёс он, не глядя на Анну, — иногда самое трудное — не оправдать, а просто признать: люди ломаются. Не от злого умысла, а от того, что тяжесть становится невыносимой. Ты поступила неправильно, но ты это осознала у тебя ещё есть шанс спасти Ирину. Не дать ей сломаться.
— Боюсь для этого также поздно. Она многое пережила, а я сделала только хуже.
— Всегда есть шанс что-то исправить. В конце концов, ты всегда можешь загадать желания Дедушке Морозу. — Он усмехнулся.
Анне и правда полегчало, впервые она кому-то выговорилась о том, что копилось годами по собственной воле.
— Спасибо, мне полегчало.
Они сидели там до самого вечера. Дмитрий неспешно делился историями — о том, как они с женой ездили на электричке за город, чтобы просто посидеть у озера; о том, как она смеялась над его неуклюжими попытками печь пироги; о том, как в их маленькой квартире всегда пахло корицей и старым деревом. Он говорил тихо, будто боялся спугнуть этот редкий миг покоя.
Он также рассказал про то, как сам видел людей в городе, оказалось, что Марго видела всех людей свиньями, а старик Грибанов – лишь туманный образ.
Вечером попрощавшись, ушёл, и Анна понимала, что навсегда.
А Анна не нашла в себе силы уйти и вернуться домой к не настоящим родителям, она осталась там на той скамейке пока не уснула.
7 день
С самого начала она ощущала себя не в своей тарелке — и Анне совсем не хотелось видеть, как этот сон будет разворачиваться дальше. Её жизнь с самого рождения была безрадостной, серой, будто выцветшей, и только здесь, в городе Х, она могла забыть обо всём и прожить хоть немного идеальной, по-настоящему счастливой жизни. Но теперь, когда к ней почти полностью вернулись воспоминания, ей стало по-настоящему страшно. Анна чувствовала: этот сон — последний. Сейчас случится то самое, из‑за чего она и оказалась в этом городе. То, что запустило весь этот кошмар.
Всё началось с того, что девушка выходила из машины Андрея — мужа Ирины. Что она делала рядом с ним, зачем вообще туда села — оставалось загадкой, от которой по коже бежали мурашки. Закрыв дверцу, Анна подошла к подъезду, но вдруг замерла, краем глаза заметив машину, которой здесь быть не должно. Небольшой автомобиль мятного цвета — он точно принадлежал Герману. Она была там в городе Х, но миры различались и такой необычный автомобиль здесь смотрелся чужеродно.
На лестничной площадке, прямо у двери на её этаже, стоял мужчина. Он был одет довольно прилично — идеально сидящий костюм резко контрастировал с облупившимися, пошлёпанными стенами подъезда. Лицо Германа, как всегда, выглядело ухоженным, но осунувшимся, а глаза… В них теперь не было и попытки скрыть безумие. Казалось, он даже гордился этой своей тёмной стороной. Анна, ещё внизу заметив мятную машину и в глубине души знала, что встретит его.
— Привет, — голос Германа прозвучал слишком спокойно, почти буднично. — Я тебя ждал. Поговорим?
Анна сжала кулаки, пытаясь унять дрожь.
— Приходи в другой раз. Я не в настроении.
— Ничего, разговор не займёт много времени.
Он достал из внутреннего кармана пиджака несколько фотографий и протянул их, не приближаясь. На снимках была она: заносит руку, а в ладони — тяжёлая стеклянная банка; следующий кадр — уже момент удара по голове Андрея. Анна рванула вперёд, пытаясь выхватить снимки, но Герман отступил на полшага, легко удерживая их вне досягаемости.
— Откуда они?!
— Советую, если замышляете убийство, хотя бы закрывать шторы. Иначе какой-нибудь любопытный человек увидит… или, как я, запечатлеет что-нибудь этакое. Хотя, в остальное время я даже рад, что ты столь откровенна.