— Нет… — Анна чуть нахмурилась, будто пыталась выудить из темноты хоть обрывок, хоть тень воспоминания, но там была только пустота, густая и ровная, как туман над рекой. — Ничего.
— Странно, — врач чуть наклонил голову, постукивая кончиком ручки по краю планшета. Звук был тихий, но в тишине палаты прозвучал отчётливо, словно отмерял ритм разговора. — Мы провели анализ активности вашего мозга и выявили довольно интересную вещь. Пока вы пребывали в коме, ваш мозг функционировал гораздо интенсивнее, чем у бодрствующего человека. Он не «спал», он работал — почти как в состоянии крайней концентрации, только без внешнего стимула.
— Это как?
Врач пододвинул стул ближе, сел так, чтобы быть на одном уровне с её взглядом. В его позе не было спешки — только терпеливое желание объяснить сложное простыми словами.
— Представьте, что мозг — это огромный театр. Когда человек бодрствует, прожекторы подсвечивают только нужные мизансцены: тут — зрение, тут — речь, тут — движение. А у вас… у вас будто врубили весь сценический свет, рампы и софиты разом. Иллюминация была не просто яркой, она была избыточной. Как будто режиссёр пытался компенсировать отсутствие актёров на сцене, просто заливая её слепящим светом.
— Создавал? — тихо переспросила Анна, будто проверяя слово на вкус.
— Да. Мы считаем, что он генерировал сенсорные иллюзии: запахи, звуки, тактильные ощущения. Не хаотично, а связно — будто строил для вас целую реальность.
— С чего вы вообще делали этот анализ? Это вообще возможно?
— Возможно, — кивнул врач. — Мы используем комбинацию функциональной МРТ и анализа паттернов ЭЭГ. У пациентов в длительной коме иногда наблюдаются так называемые «эпизоды гиперсинхронизации» — участки мозга начинают работать согласованно, почти как при осознанном мышлении, но без участия сознания.
Он сделал паузу, будто подбирая слова, чтобы не напугать.
— Понимаете, вы такая не одна. На моей памяти примерно двое из десяти пациентов, находящихся в коме более недели, проявляют подобную мозговую активность. К сожалению, никто, как и вы, ничего не помнит.
— Почему?
— Вероятно, дело в нарушении консолидации памяти. Мозг создаёт эти симуляции, но не сохраняет их в долговременной памяти — или сохраняет в такой форме, что сознание не может их «прочитать» после пробуждения.
Анна снова опустила взгляд на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметной сеткой вен. Пальцы казались чужими, будто она только училась ими владеть заново.
— И что теперь?
— Мы не оставляем попыток. Пытаемся понять, можно ли как-то «вытянуть» эти следы, расшифровать паттерны. Может быть, однажды мы научимся считывать такие воспоминания. Или хотя бы помогать мозгу их сохранять. Это будет настоящий прорыв.
Анна посмотрела на воодушевлённого врача с сомнением — в его глазах светился тот самый азарт исследователя, который ей сейчас был не нужен. Ей хотелось не открытий, а опоры.
— Вообще-то я хотела спросить по поводу восстановления.
— Ах да, — он будто встряхнулся, сбрасывая с себя роль учёного и снова становясь лечащим врачом — спокойным, собранным, надёжным. — Я тоже хотел поговорить об этом. Вам довольно повезло: ваши мышцы не успели атрофироваться полноценно. Мы поддерживали тонус с помощью пассивной гимнастики и электростимуляции — это помогло. Так что, возможно, уже через неделю, а если повезёт, то и раньше, вы будете в гораздо лучшем состоянии, чтобы выписаться. Не как новенькая, конечно, но уверенно стоять на ногах — это точно.
Вскоре врач ушёл, и Анна снова обвела взглядом палату — тихую, чуть пахнущую антисептиком и чем-то неуловимо домашним. На тумбочке стояла ваза с белыми лилиями. Их лепестки казались почти прозрачными, словно свет проходил сквозь них. Анна смотрела на цветы и не могла понять, откуда они взялись. Никто, кроме Ирины и мамы, не стал бы её навещать, а они бы не подарили лилии: мама предпочитала полевые цветы, а Ирина терпеть не могла всё «слишком торжественное».
Она вспомнила слова медсестры: «Вы такая везучая. Весь декабрь вам приносил цветы ваш молодой человек. Он очень преданный».
Внутри у Анны всё похолодело, будто кто-то провёл ледяной ладонью по позвоночнику. И как раз в этот момент дверь палаты открылась.